Измена. Не знала только я - Аника Зарян,Каролина Шевцова Страница 34

Я так и не выбросила его тогда. Смалодушничала? Возможно. Перед выпиской схватила с тумбы и, сложив пополам, убрала в карман пальто.

Сердце на миг сбивает ритм, отчего дыхание тоже сбивается. Резко выдыхаю.

На буклете выведено контрастным шрифтом:

«Ты не одна! Мы справимся Вместе!» Красивые слова. Должны помочь, подбодрить, дать силы. Но я за ними вижу другое — обман.

Перед глазами — безупречная улыбка Волошиной, её голубые глаза, уверенная, гордая осанка. А в ушах — голос медсестры: «Кто вам вообще прописал эту схему?»

Комом в горле встают лживые слова Виолетты:

«Этика... Могут пойти слухи!»

«Ты сильнее, чем думаешь, Вера».

«Испытания либо разрушают отношения, либо закаляют их. Ваши — закалят. Я в этом уверена».

Лицемерие. Всё, что она проповедовала, о чем вещала — всё было лицемерием.

Чувствую, как внутри закипает ярость. Многодневное молчание давит. Обещание Олегу Анатольевичу не рассказывать никому и ничего — тоже давит. Всё, черт возьми, давит так, что не могу дышать! Но всё это меркнет перед злостью, которую я испытываю к самой себе.

Я же не глупый человек! У меня блестящее воспитание, образование, о котором можно только мечтать! Как я могла так ошибиться? Как позволила? Не заметила, недоглядела!

Хочется высказать всё, что накопилось внутри, но я одна. Вокруг меня ни души в радиусе километра.

«Ручаюсь за них» — вспоминаю слова медсестры. Беру в руки телефон и быстро, пока не передумала, набираю номер на буклете.

Считаю гудки.

Первый, второй...

Стоит подумать, что после третьего сброшу, как раздается:

— Телефон доверия. Андрей. Я вас слушаю.

Голос в трубке низкий, ровный. Спокойный.

— Х-хм. — Мой же тугой, натянутый.

— О чем вы хотите поговорить?

— С вами? — вырывается из меня резко. Лицо искажает гримаса презрения. Головой отчетливо понимаю — человек на линии не виноват в моем состоянии. Но только головой. В душе — зияющая дыра недоверия ко всем.

Буквально — ко всем.

Даже к самой себе.

Дура — вот кто я.

— Со мной, — спокойно отвечает... Андрей. — Расскажите, что вас тревожит?

— Триста дней. — прыскаю неожиданно и разражаюсь смехом. Острым, пронзительным. Неприятным, некрасивым смехом. И не могу остановиться — мои эмоции сейчас сильнее меня.

— Что — «триста дней»? — спрашивает он, терпеливо дождавшись, когда смех переходит в жалкие всхлипывания.

— Триста дней назад я за руку привела к себе в дом женщину, которая разрушила мою жизнь.

— Разрушила? — повторяет он за мной. Его голос остается спокойным, отстраненным. И эта отстраненность отзывается во мне глухим раздражением.

— Скажите, неужели вас этому учат?

— Чему именно?

— Равнодушию? Бесчувственности?

— Нет, нас не этому учат. Скажите, как я могу к вам обращаться?

Его тон не меняется — такой же мягкий, уравновешенный. И это выводит меня из себя окончательно.

— Не надо ко мне обращаться! Вы — самые подлые люди на свете. Психологи, психиатры, психотерапевты! Вы пользуетесь слабостью человека. Втираетесь к нему в доверие, влезаете в головы — чтобы после разрушить до основания! Уничтожить.

Замолкаю, задыхаясь.

Горло начинает саднить и царапать от морозного воздуха. Жду в ответ банальностей: «я вас понимаю», «вы не одна». Но он молчит. Слышно лишь его дыхание.

— Вы сейчас на улице? — спрашивает он наконец. — Я слышу, вам тяжело дышать.