Когда небо обращается в пепел - Нин Горман,Матье Гибе Страница 35

Бабушка в больнице уже четыре месяца.

Сегодня один из тех дней, когда она не спит, во всяком случае, тело ее бодрствует, но разум, находящийся под действием стольких препаратов, постоянно куда-то уплывает. Я всякий раз не знаю, чего ждать от этих мгновений ясности, и, только когда понимаю, что бабушка меня узнала, холодный узел в животе чуть расслабляется.

— Эш, мальчик мой… как ты?

Едва она находит меня взглядом, как на ее губах появляется слабая улыбка. Я тоже стараюсь улыбнуться, встаю и подхожу к ней.

На этот раз она помнит, как меня зовут.

— Бабуль… У меня все хорошо.

Я не спрашиваю, как она. Больше не спрашиваю. Слишком боюсь, что растеряюсь, когда услышу честный ответ. Это нелепо, ведь достаточно взглянуть на нее, чтобы все понять…

— Я тебе кое-что принес.

Я достаю из школьной сумки плитку шоколада. Врачи бы такое не одобрили, но как им сказать, что на этой стадии нам уже наплевать на их рекомендации?

— Спасибо, хороший мой. Как тебе живется у Харрингтонов?

— Хорошо.

— Хорошо?

Я пожимаю плечами, но бабушка не сводит с меня пристального взгляда – ждет, что я расскажу поподробнее. Желудок снова скручивается в узел: ненавижу врать бабушке. Но как признаться, что я не могу смириться с тем, что она больна, – и чтó со мной делает страх ее потерять.

В тот вечер, когда бабушку увезла скорая, за мной все-таки пришла сотрудница социальной службы. Отца Зака она и слушать не захотела. Только через три невыносимо долгих недели я смог подать заявление о признании дееспособным, которое бабушка подписала, когда врачи решили, что она находится в достаточно здравом уме.

Теперь я живу с Заком, и, пожалуй, только это удерживает меня на краю пропасти. Бабушкин дом пришлось выставить на продажу, чтобы оплатить счета за лечение. Бабушка могла бы воспользоваться своими накоплениями, но она отказалась наотрез. «Эшли, я хочу, чтобы эти деньги ты потратил на образование», – объяснила она. Я тогда ничего ей не сказал, но потерять дом, в котором я вырос, было все равно что потерять последнюю точку опоры. Я замкнулся в себе. Отец моего лучшего друга заставляет меня тренироваться на бейсбольном поле в два раза усерднее, чтобы я хоть немного отвлекся от своих бед, а Зак… ну, это же Зак. Он рядом, как и всегда.

И сейчас, пока я навещаю бабушку, он ждет меня у больницы. Я знаю, что увижу его, если выгляну в окно: он будет сидеть на траве и, вне всяких сомнений, сочинять новую песню. Он тоже в некотором смысле здесь.

Мы с бабушкой болтаем обо всем и ни о чем. Иногда она теряется и забывает, где мы. Вот снова:

— Эшли, может, потанцуем? Давно мы не танцевали!

— Бабуль, не уверен, что у тебя хватит сил.

Моя бабушка всегда любила танцевать. Она научила меня всему, что я знаю, и когда-то мы с ней зажигали целыми вечерами. Если нужно было кем-то поклясться, бабуля клялась только своим кумиром – Патриком Суэйзи, а мне пришлось выучить каждое движение из Time of My Life[19]. В последние годы я предпочитал проводить время с Заком и Сибилл, а не с бабушкой, и теперь вспоминаю все упущенные моменты. Сколько раз мы бы с ней еще успели станцевать, не будь я таким эгоистом?

По глазам бабушки я вижу, что она понимает: больше танцевать под Time of My Life ей не придется. Печаль затуманивает ее взгляд.