Измена. Не знала только я - Аника Зарян,Каролина Шевцова Страница 36

Для меня ответ очевиден — никто!

Никто на данный момент из коллег не обладает тем уровнем квалификации, чтобы доверить ему новости в прайм-тайм! Но Федора мой риторический вопрос не смущает. Он ведет плечом и спокойно отвечает:

— Антон.

— Стрижак?! Этот сопляк, который текст только по бумажке умеет читать?! — врезаю ладонью плашмя по стене. — Это мое кресло. Моя студия. Мой эфир. Я не позволю никому указывать мне, когда мне работать, а когда — «брать паузу»!

Я вижу, как он белеет. Вижу, как уголки его губ презрительно сползают вниз. И понимаю, что зашел слишком далеко. Но остановиться не могу. Моя работа — единственное, что еще осталось нетронутым в этом рушащемся мире.

— Решение принято, Соколов. И ты слишком мелкая сошка в этой иерархии, чтобы кого-то там... — выставляет вверх указательный палец и говорит тихо и очень четко, вся доброта и участие из его голоса уходят, — волновало, что ты позволишь, а что — нет.

«Мелкая сошка».

Фраза бьет наотмашь.

Ядовитая. Унизительная.

Вся моя спесь, весь гнев испаряются.

И я снова чувствую себя не Дмитрием Соколовым, звездой экрана, а тем самым мальчишкой из хрущевки, которого только что отчитал дворник за брошенный мимо урны фантик.

Федор не отводит взгляда. Его лицо не выражает никаких эмоций. Каменное.

— Решение принято не мной. Я лишь предупредил. Антон ведет вечерний выпуск с завтрашнего дня и до конца каникул. Ты — берешь внеплановый отпуск. За свой счет. И возвращаешься после Нового года. Если... — он делает многозначительную паузу. — Если руководство сочтет возможным.

«Если». Прозвучало как приговор.

— Федя, послушай... — хриплю. Вся уверенность улетучивается вмиг. — Давай без этого. Завтра же буду в форме, я обещаю.

— Это не ко мне.

Разворачивается и шагает прочь, чеканя каждый шаг.

Остаюсь один в пустом, ярко освещенном коридоре. Из-за двери студии доносится смех монтажеров — кто-то, наверное, рассказал анекдот. Жизнь идет своим чередом. А моя — останавливается.

Плетусь к лифту.

Он быстро открывается — был на этаже.

Но вместо того, чтобы нажать на нужную кнопку, я пялюсь на свое отражение во внутреннем зеркале. Бледное, раздавленное лицо.

Лицо «мелкой сошки».

По пути на выход никто не останавливает, не прощается — и на том спасибо. Сажусь в машину, но не завожу мотор. Просто сижу в темноте, в тишине, и смотрю в одну точку на приборной панели. Проживаю гребаное дежавю, пропущенное через кривое зеркало.

Тоже зима.

Тоже на носу новогодние каникулы.

Я выхожу из студии после разговора, но не с Федей, а с главным редактором. И мне сообщают о решении назначить ведущим новостей.

Я иду в машину и сижу несколько минут в тишине перед тем, как позвонить Вере и рассказать, обрадовать. Потому что нет сил дотерпеть каких-то жалких полчаса.

Сейчас мои мысли тоже про Веру.

Но всё иначе.

Унижение жжет изнутри.

Если бы не её истерика, если бы не её выходка с отъездом, я бы не ошибся. Да, мне было бы так же хреново от смерти мамы, но я бы не был измотан морально и физически до такой степени, чтобы допускать ошибки.

И всё же, я не могу выбросить из головы гнетущую мысль, что я оставил её одну там, в глуши, без помощи. А если с ней что-то случится? Вдруг ей срочно понадобится что-то, а рядом никого не будет?

Не хочу думать, что это остатки моей любви к ней — эта мысль причиняет боль. Нет...