Грехи любви: в паутине соблазна - Кэтрин Болфинч Страница 36

От прохлады побежали мурашки, изо рта клубился еле заметный пар — ночи становились осенними, обещая скорое наступление сентября, и я поспешила вернуться внутрь.

Может быть, если не оставаться в одиночестве, то и дурных мыслей не появится.

Эта тактика оказалась рабочей — весь вечер я крутилась около Алана, донимая его вопросами, не смотрела по сторонам, разговаривала с родителями и разглядывала украшения, которые казались вульгарными. Только дома, оставшись в тишине комнаты, я прикрыла глаза и позволила себе вспомнить его присутствие рядом, каждую горящую клеточку тела, что буквально молили о том, чтобы Энзо прикоснулся ко мне, запустил ток по венам, заставил гореть. Так ярко, как не горел еще ни один маяк в темноте.

И плевать, что мне была противна одна лишь мысль о том, чтобы так легко сдаться во власть незнакомому человеку.

Каждый хоть раз в жизни совершает прыжок веры, и раскроется ли в полете парашют — дело случая.

Я выдохнула и закрыла глаза. Может быть, стоило довериться случаю?

* * *

В окно остервенело стучал дождь. Завывания ветра слышались даже под одеялом и с включенным на полную громкость сериалом. Осень упорно наступала, двигая лето в прошлое.

Я натянула плед до самой шеи и устроилась на подушках, вслушиваясь в диалог Рэйчел и Моники[5] на экране.

Как назло, телефон зазвонил, стоило только занять позу поудобнее.

Я поежилась, но все же вывернулась из пуховых объятий и потянулась за смартфоном, чтобы поскорее избавиться от навязчивой мелодии.

— Малыш Сэмми, — проговорила я, отвечая на звонок. Сэмми тяжело вздохнул, будто его все раздражало.

— И тебе привет, любимая, стараясестра, — фыркнул он.

— Ты хотел сказать «старшая»?

— Тебе совсем не интересно, как живет твой младший и, к слову, единственный, брат?

— Очень интересно, — я улыбнулась его манипуляции и снова залезла под одеяло.

— Поэтому не звонила мне?

— Мне нет оправдания, честно. Как твои дела?

— Родители направили ко мне учителя по математике, — проворчал Сэмми. Из динамика послышался какой-то шорох, монотонный писк аппаратуры и голос Дина Винчестера на фоне. Что-то никогда не менялось. — Представляешь, насколько ужасны мои дни теперь?

Теперь.

Его дни ужасными делала не болезнь, а математика…

— Все через это проходят, — отозвалась я с грустной улыбкой. Все-таки я не знала ни одного человека, хотя бы вполовину такого оптимистичного, как Сэмми. — Крещение математикой еще никого не обошло стороной.

— Я надеялся, что у меня будут поблажки.

— Ты просто надеялся целыми днями смотреть сериал.

— Может быть и так! — эмоционально воскликнул он. Я была уверена, что сейчас он еще и нахмурился.

— А что ты будешь делать, когда досмотришь? — как бы невзначай поинтересовалась я.

— Смотреть с начала, конечно, — как-то сдавленно проговорил Сэмми, затем вовсе замолчал, в трубке слышалось только его тяжелое дыхание и нарастающий писк медицинских аппаратов.

Я села в кровати, наплевав на холод. Стало страшно. Однажды наш разговор уже прервался на такой ноте. В ту ночь Сэмюэля чудом спасли. И мне до безумия сильно не хотелось чувствовать ужас, сковывающий по рукам и ногам, не хотелось всю ночь смотреть в небо и молить бога о милости.

Не хотелось переживать тот кошмар.

— Сэмми? — сглотнув, позвала я. А вместо ответа получила хрипы. — Сэмюэль! Сэмми! — голос дрожал, скатывался на истерические нотки. Все внутри похолодело, как жалкая лужица с первыми минусовыми температурами. Послышались торопливые шаги, стук — видимо, телефон упал, пищание и вовсе стало невыносимым, ударяло по ушам.