Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева Страница 37

Разочарование. Это именно то, что я испытываю сейчас. Горькое, тяжелое, пропитывающее насквозь каждую клеточку. Неужели он и правда думал, что сделаю аборт, отряхнусь и дальше пойду, как ни в чем не бывало?

Эти мысли выматывают меня. И когда я подхожу к центру — пугаюсь собственного отражения в зеркальных окнах. Серая, осунувшаяся, с опущенными плечами.

Не хочу я такой быть!

Хватит. Я просто хочу забыть. Верну ему ключи и все, лучше уж в хостеле переночую, да хоть на вокзале, на лавке, лишь бы подальше от него.

А еще я все больше думаю о том, что надо съезжать от матери. Пусть непросто будет, но надо, потому что она высасывает меня напрочь, как вампирша. Даже сейчас, едва увидев, она не улыбается, а недовольно поджимает губы.

— Долго спишь.

И ей плевать, что прием начался минуту назад. Наверное, я должна была приехать сюда в семь утра и все это время стоять под окнами.

— Зашла сразу, как только пустили.

Она фыркает, мол сплошные отговорки, захотела бы сделала бы.

Еще больше ее поджимает, когда соседка по палате радостно произносит:

— А вот и Алинка пришла!

Почему так получается, что посторонние люди радуются мне больше, чем родная мать? Она будто боится, что если лишний раз погладит меня по голове, то случится мировой коллапс.

— Здравствуйте, Ольга Михайловна, как ваше ничего?

— Ничего, — смеется она. Такой же перелом, как у моей матери, а выглядит совсем иначе. Бодрая и неунывающая.

— Я вам принесла, как вы просили, — выкладываю у нее на тумбочке пакет с сухофруктами. Родственники у нее далеко, приехать не могут, и некому приносить вкусняшки. А мне не сложно. Тем более у меня тоже к ней есть просьба.

Сомневаюсь, что после вчерашнего разговора Вольтов и дальше продолжит присылать мне весточки от матери, поэтому в пакет с курагой я вложила записочку со своим номером телефона.

Ольга Михайловна — женщина сообразительная. Читает ее, даже бровью не дернув:

— Спасибо, Алиночка, — и едва заметно подмигивает мне.

Маме очень не нравится, что я проявляю заботу о ком-то кроме нее:

— Лучше бы делом занялась!

— Каким? — я даже не делаю попыток взять стул и сесть рядом, потому что сейчас начнется: принеси воды. Не вкусная вода, принеси другой. Открой окно, закрой окно, позови медсестру, потребуй, чтобы на обед дали запеканку. И все в том же духе.

Если честно, я считаю минуты, когда можно будет уйти. Я плохая дочь.

— Мам, я сегодня уезжаю раньше, — ставлю ее перед фактом.

— С чего это вдруг? — тут же подбирается она, и по глазам видно, что сейчас начнется очередной виток претензий, — в тягость с матерью посидеть.

— Мне нужно к тете Фае, забрать …

— Ну, конечно же, конечно! — она всплескивает руками, — ей нужно, а на все остальное насрать!

Ну, начинается…

— Мам, прекращай.

— А что прекращать? Ты хорошо устроилась, — она набирает обороты, — всех распихала по щелям и живешь в свое удовольствие!

Кажется, мое удовольствие волнует ее больше всего. Вернее, его отсутствие. А то вдруг со счастливой мордой ходить буду.

— Глупости не говори. Я работаю.

— Знаю, я твои работы. С мужиками опять до утра шатаешься!

— Мама!

— Что мама?! Я из-за твоих гулянок ногу сломала! Представляете? — внезапно спрашивает, обращаясь к кому-то за моей спиной, — взрослая девка, а в голове только мужики, да гулянки.