Нино и ее реальность - Анна Теплицкая Страница 4

Впереди дом в мавританском стиле с милой башенкой –  улица Иванэ Мачабели, я ее уже знаю. Второй поворот направо после второго поворота налево оказался улицей Беридзе, я сунула туда свой нос и удивилась тому, какая она вонючая. Из прошлой жизни последней, кого я видела, была Ия Беридзе. Ровно три недели назад. Она стояла в проеме гардеробной, когда я швыряла вещи в чемодан, и проклинала меня на чем свет стоит.

— Где твоя поддержка, Ия? Меня только что бросил муж!

Она разразилась бранью на грузинском.

— Впервые рада, что не понимаю ни слова, –  сухо сказала я.

— То, что он гондон, не дает тебе права поступать так со всеми нами! Особенно с мальчиками!

Протолкнув внутрь лабутеновский каблук, я еле застегнула молнию и, отряхнувшись, твердо сказала, чтобы Ия не лезла в мою жизнь.

— Ты знаешь, куда он ушел? К кому? –  спросила она.

— Знаю. К Василисе.

Ия замолчала, а потом затараторила с новой силой: «Ты уверена, Лат’ираки[2]? Может, он это нарочно. Пока не доказано, не ****, что сказано!»

— Он должен теперь предоставить доказательства своей измены? Ты слышишь, что говоришь? Какого ты о нем высокого мнения!

— Алексей тебя любит, я знаю точно.

Вместо ответа я хлопнула входной дверью и ушла, оставив ее с моей квартирой наедине. Это был последний человек, с которым я так или иначе попрощалась. Свой номер я выбросила на следующий день.

В четверг я прогуливалась по дорогому Вера и с удовольствием подумала, что хочу остановиться в Тбилиси не понарошку, а по-серьезному. День был прекрасный и настраивал на размышления. На Лео Киачели я сразу приметила особняк цвета старой терракоты с гипсовыми маскаронами –  полуразрушенное богатство уходящей эпохи. Здесь живут бывшие оперные певцы, наследники громких грузинских фамилий, наверняка и женщины с разбитым сердцем. «Мое место», –  щелкнуло внутри. Я даже не удивилась, когда самая большая квартира на последнем этаже оказалась пустующей.

— Живший там художник сбежал в Берлин после неудачной выставки, –  из подъезда вышла болтливая старушка с таксой по имени Бахтияр –  она и стала моей первой тбилисской подружкой.

Денег после расставания с Алексеем Александровичем хватало, и десять с половиной тысяч лари в месяц на аренду для меня пустая формальность. Я подробно заполнила карточку, с особенной тщательностью выписав никому не нужное отчество. Хозяйка удивилась, что я планирую жить в одиночестве:

— У тебя что, нет детей?

— Ара, марто вар[3], –  на ломаном грузинском объяснила ей я: одна.

Она пожала плечами, но смотрела с подозрением, видимо, все же выдавала меня расплывшаяся фигура, хотя хотелось думать, что ею двигало простое грузинское недоверие к самодостаточному женскому одиночеству. Сама она страшно гордилась тем, что четверо детей подарили ей уже десятерых внуков: «Одиннадцатый на подходе». Она ждет задаток. Вместо паспорта я кидаю на стол пачку розовых лари.

— Только не снимайте виноград с балкона, –  говорю. –  Он мой.

Ключ хрустнул в замке, и дверь широко распахнулась, вдыхая меня вместе с медовой жарой Старого Тбилиси. Пыль повисла в воздухе, и я замерла, оглядываясь: квартира великолепна. Четыре арочных окна в два человеческих роста, кованый балкон смотрит на влитую в гору церковь Святого Давида. Я бросила вещи, кинула сумку на винного (естественно!) цвета диван и побежала по просторному холлу: паркет скрипит, у каждой доски свое мнение, как и у меня. Свечи –  везде, стеллаж с книгами на русском, французском и грузинском. Картины, оставленные предыдущим жильцом; никто не знает, кто он, но говорят, что художник был несчастен. «Кто говорит?» –  спросила я хозяйку Бахтияра. «Все говорят», –  ответила она. Рассматриваю полотна внимательно: больше всего нравится то, на которой разбитый бокал. В центре большая тумба с проигрывателем и пластинками: Гиули Чохели, Инола Гургули, Виктор Цой, «Орэра». Заглядываю в каждую из трех спален по очереди, выбираю для себя ту, которая в приглушенных оливковых тонах.