Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна Страница 40

— Сумки сюда. Осторожно, там сухоцветы, они драматичнее Ники, но более хрупкие.

— Эй, — сказала Ника.

— Я сказала правду с уважением.

Пока они разбирались с сумками, я прошла вдоль стены с восстановленными рамами. Одна была пустой, старой, с потертой позолотой и тонкой трещиной в углу. Я остановилась перед ней.

— Нравится? — спросила Серафима за спиной.

— Да.

— Я нашла ее на складе у одного реставратора. Все хотели выбросить, потому что угол битый.

— А ты взяла.

— Конечно. Битый угол — не повод лишать вещь будущего.

Я усмехнулась.

— Сегодня все говорят со мной метафорами.

— Это потому, что прямо ты пока плохо переносишь.

Ника фыркнула.

Я провела пальцем по краю рамы. Дерево было теплым, неровным. В трещине осталась темная пыль. Что-то в этой вещи было честнее, чем в полированном доме Богдана: она не скрывала повреждений и все равно оставалась красивой.

Телефон зазвонил.

Я напряглась.

На экране был неизвестный номер.

Серафима быстро подошла.

— Может быть Зорин.

Я приняла вызов.

— Виолетта Андреевна?

Голос был женский, официальный.

— Да.

— Это помощник Тимура Аркадьевича Зорина, Лариса. Тимур Аркадьевич просил передать: от представителя вашего мужа поступил запрос о возврате оригиналов документов. Мы ответили, что документы находятся на правовом анализе с вашего согласия. Также он просил уточнить, есть ли у вас доступ к электронной почте, на которую приходили счета, договоры или переписка по дому и проектам.

Я растерялась.

— Кажется, да. Старый ящик. Я давно туда не заходила.

— Хорошо. Не удаляйте ничего. Тимур Аркадьевич свяжется с вами завтра. И еще: если муж будет требовать встречу сегодня, пожалуйста, не соглашайтесь без предварительного звонка нам.

— Хорошо.

— И не подписывайте ничего.

Я невольно посмотрела на Серафиму.

Та подняла обе руки: мол, вот видишь, это уже не только я.

— Не подпишу, — сказала я.

После звонка в студии стало тихо.

Ника села на ящик с лентами.

— У него уже представитель? Быстро.

— У Богдана все быстро, когда надо защитить себя, — сказала Серафима.

Я опустила телефон.

— Он злится.

— Пусть злится, — одновременно сказали Серафима и Ника.

Они посмотрели друг на друга.

— Мы сработаемся, — сказала Ника.

Я почти улыбнулась.

Почти — потому что внутри все еще было тяжело. Сумки стояли у стены, как доказательство того, что я не в гостях. Я ушла. Не окончательно, не юридически, не красиво, но ушла. И теперь нужно было придумать, как жить хотя бы до утра.

— Я хочу воздух, — сказала я.

Серафима нахмурилась.

— В смысле?

— Пройтись. Немного. Одна.

— Нет, — сказала Ника.

— Я не ребенок.

— Именно это обычно говорят люди, которые через пять минут сидят на бордюре и плачут.

— Я буду рядом, — сказала Серафима. — Не с тобой, а рядом. В студии. Ты пройдешься вокруг квартала и вернешься. Телефон включен. Десять минут.

Ника открыла рот.

— Ей нужно почувствовать, что она может выйти и вернуться сама, — сказала Серафима уже ей.

Та неохотно кивнула.

Я взяла пальто, но сумку оставила.

На улице было сыро. Дождь ушел, оставив после себя мокрые тротуары, тяжелый воздух и запах земли из узких клумб вдоль домов. Я шла медленно, не потому что устала, а потому что впервые за день никто не тянул меня за собой: не Богдан, не страх, не чужие документы, не необходимость отвечать.