Не трожь мою ёлочку, дракон! - Саша Винтер Страница 43

— Что она делает? — шепчет Мира.

— Наверное, ищет… кого-то, кто умеет добывать деревья? — предполагаю я.

Сабрина вздыхает.

— Если в замке есть такой человек — это точно Ланвис, старший садовник. Он скажет, что миледи окончательно лишились рассудка… но попробует.

И правда — минут через десять в комнату вползает аромат хвои.

А потом по коридору раздаётся топот нескольких мужчин. Мы выходим, и я теряю дар речи.

Местные работники волокут просто какую-то необъятную ель. Ну… или то, что в этом мире воспринимается как ель.

Я указываю им на зал для торжеств, и вскоре ёлка оказывается там. Мужчины поднимают её и водружают вертикально под её собственным весом.

Она вызывает восторг и трепеть. Величественная, красивая, огромная, пушистая, разлапистая. Иглы мягкие, струящиеся, серебристо-голубые. Ствол ровный.

— Это… потрясающе, — выдыхаю я.

— Это северная Эфель, — шепчет Мира. — Дерево благородных драконьих родов…

— В замок её ставили лишь… — бормочет Келли, округляя глаза.

И тут в зал выходит Эстель.

Она замирает, бледнеет.

— О, священные прародители-драконы… — бормочет, глядя то на меня, то на ель. — Миледи… что же вы наделали?!

26. Северная Эфель

Валери

Это дерево — мечта. Прекрасное, пушистое, серебристо-голубое, с тонкими иголочками, будто покрытыми инеем. Тепло от камина переливается по ним, создавая мягкое сияние, словно оно светится изнутри.

Я моргаю.

— Поставила в зале д… дерево? Очень красивое дерево, — отвечаю я, держа голос ровным. Не показываю, что тоже испугалась. — Я хотела использовать как объединяющий символ для приёма.

Три пары глаз смотрят на меня так, будто я только что внесла в замок оружие массового поражения.

— Миледи, — Мира делает шаг ближе и почти шепчет, — это же… Северная Эфель.

Пауза.

— И что? — переспрашиваю я наивным голосом. — Расскажите мне, что не так с этой Эфелью?

Служанки переглядываются. Эстель берёт себя в руки и произносит всё так, будто диктует приговор:

— Северная эфель растёт только на острове Кайр. Только в снегах. Это дерево — символ свободы и предков. Его нельзя… нельзя… миледи… вносить в дом. Оно не должно видеть стены.

Я моргаю ещё раз. Вот не хочу отказываться от этой Эфели.

— Но почему? — Оно же красивое. — И почему садовник срубил её?

Теперь Эстель делает вдох, как человек, который собирается объяснять смерть, законы природы и экономику одновременно:

— Эфель выращивают только на открытых площадях. У ворот. На площадях. У границ. Это дерево свободы, оно не терпит крыши. Его присутствие в закрытом помещении означает… вызов традициям. Сильным традициям. Очень древним.

У меня по спине бегут мурашки.

— Но… садовник же её срубил и принёс, — возражаю я с подозрением.

Сабрина, которая только что присоединилась с корзиной лент, едва не роняет всё на пол:

— Садовники у нас из простого люда, миледи, — говорит она. — Им неведомы табу аристократии.

— Мы знаем, что это Эфель, Сабрина, — вклинивается немного грубый мужской голос. — Нам велели, мы срубили.

Игнис съёживается у меня под локтем и язвит:

— Ну да, нормально, Валери, дерево как символ зимы? — он издаёт звук, будто зевает. — Ты на ровном месте проблем насобираешь.

Он совсем не помогает.

— Миледи… Эфель ставят только снаружи, — тихо добавляет Мира. — Потому что оно успокаивает разум и мысли только под воздействием ветра.