Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 43

— Николай Радченко.

Военнопленный Николай Радченко волею нашего великого фюрера свободен. Мать, берите его и ведите домой. Отныне он сын вольной Украины и верноподданный третьей империи – великой Германии…

Полицая, переглянувшись, захлопали в ладоши, на них строго посмотрел Борода и они притихли.

"Ничего себе бедная старая мать, – мрачно подумал Борода, рассматривая Ганну, – я бы не прочь с такой чернобровой красуней в мурка поиграть хоть один разочек, одну ноченьку…"

Оберлейтенант Вилли фон Вайс, Ганна и Николай пошли к воротам. Вилли вывел за ворота, пристально оглядел Николая, худого, изможденного, грязного, пего-бурого какого-то, сказал.

— Идите домой, здесь близко. А я еще поеду дальше по срочному делу.

Завел машину и укатил в сторону Гадяча. И все время улыбался и думал:

"И этот общипанный цыпленок хотел стать мужем королевы Марины. Ха-ха- ха. Ну и женишок".

И осторожно повел быстроходную машину по передутой поземкой дороге между двух отвесных стен полутораметрового снега, часто буксуя. Путь его лежал в село Богодуховку, гда работала по словам Марины церковь.

А Николай и Ганна, не чувствуя под ногами дороги и обжигающего лицо ветра, не помня себя от неслыханного счастья, не шли, а почти бежали все ближе к родной хате, все дальше от страшного лагеря, где Николай чуть было не решился кинуться под пули пулемета, а сегодня должен был отправиться с большим транспортом в неведомый путь, куда-то на каторгу, на верную погибель. Он шел, дергая себя то за ухо, то за нос, убеждаясь, что это не сон, а наяву и улица родная, где он играл в детстве, и мама рядом, все еще всхлипывающая и утирающая нос углом старой хустки.

— Коленька.

— Чево, мама?

— Да невже це ты?

— Я, мама.

— Живой?

— Живой, мама. Чудом живой.

И тут только Ганна вспомнила, что ведь сынок-то босиком, без чоботив, ноги в тряпки обернуты.

— Коленька, сыночек мой родной, как же ты по такому морозу и босиком? Ноги-то отморозил?

— Я не босиком, мама, там у меня под тряпьем коты арестантские, теплые, из сукна шинельного сшитые. Шинель мадьярскую одного повешенного приховали, у парня, соседа моего в шапке иголка была с длинной суровой ниткой, я и слил из шинели себе коты. Теплынь ногам.

— О, матерь Божья.

Пришли домой. Николай оглядел родную хату, сел на лаву в передний угол и заплакал, как плакал в детстве, когда кто-нибудь его незаслуженно наказывал.

— Если бы ты знала, мама, что там творилось, если бы ты знала. Я свой ремень курсантский новенький, кожаный весь сьел.

— Господи, помилуй, ремень съел. Та хиба то еда?

— Голод, мака, заставит и землю грызть.

Мать не успела растопить камин, чтобы вскипятить трехведерный чугунный казан воды, чтобы сын отмыл в ночвах свою лагерную грязь, как Николай кинулся к окну. По широкой улице мимо их хаты медленно тянулась колонна пленных, окруженная усиленным конвоем солдат с овчарками в сторону станции Хорол.

"Опоздай мать с тем добрым офицером на час-два, – подумал он, – и я бы топал сейчас в этой колонне":

И сердце у него обмерло от этой мысли. Он все искал прыгающим взглядом знакомых ребят, но так никого и не отыскал, заслоняли солдаты. У каждого пятого была на поводку овчарка. Он не мог оторваться от окна пока вся колонна не скрылась за углом и лай овчарок стих.