Развод в 50. Муж полюбил другую - Алсу Караева,Ксения Нежная Страница 44

Как все изменилось.

Лейла подходит к журнальному столику, где лежит ее сумка, и достает из нее небольшую коробочку в дорогой упаковке темно-синего цвета с золотым тиснением. Ее пальцы слегка дрожат, когда она развязывает атласную ленту. Шелест бумаги в тишине комнаты кажется оглушительным.

Внутри золотой браслет с бриллиантами, сверкающими даже в приглушенном свете, и запиской, написанной знакомым почерком Рамазана: "Моей принцессе в день совершеннолетия. Люблю и скучаю. Папа."

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Как типично для него — думать, что дорогой подарок может заменить его присутствие.Но тут же одергиваю себя — не стоит проецировать свою горечь на отношения дочери с отцом.

Лейла примеряет браслет на запястье, он сверкает в свете люстры, подчеркивая нежность ее кожи. Рамазан всегда умел выбирать драгоценности, когда-то я тоже получала такие подарки на каждую годовщину. Воспоминание о последнем подаренном им колье — сапфиры с бриллиантами — вызывает горький комок в горле. Тогда я не знала, что это последний подарок.

— Красиво, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намека на ту бурю эмоций, что бушует внутри.

— Да, — она рассматривает браслет с легкой грустью, водя пальцем по сверкающим камням. В ее глазах отражается блеск бриллиантов, смешиваясь с влагой непролитых слез. — Жаль только, что он не здесь.

* * *

На мгновение между нами повисает тяжелая тишина. Слышно только тиканье старинных часов, доставшихся мне от бабушки, и отдаленный шум проезжающих по улице машин.

— Он любит тебя, Лейла, — говорю наконец, чувствуя, как слова царапают горло. — Просто иногда жизнь складываетсятак, что приходится делать трудный выбор.

Лейла смотрит на меня долгим взглядом, в котором читается понимание не по годам.

— Знаю, мам. И тебя он тоже любил. Просто… — она не заканчивает фразу, но и не нужно. Мы обе знаем, что хотела сказать она. Просто не так долго, как мы думали.

В эту ночь я долго не могу уснуть. Переворачиваюсь с боку на бок, простыни скомкались и стали неприятно горячими. Подушка, как назло, кажется то слишком высокой, то слишком плоской. В открытое окно доносится шелест листьев и отдаленный лай собаки. Пытаюсь не думать о том, что Рамазан сейчас сидит у постели Зумрут, держит ее за руку, заботится о ней и их будущем ребенке. Воображение рисует картину: его знакомые руки с сильными пальцами гладят ее живот, в то время как она смотрит на него с благодарностью и любовью. Ту самую картину, которую я видела много раз, когда сама была беременна.

Будет ли он лучшим отцом этому ребенку, чем был нашим детям? Научился ли он ценить семью, или снова погрузится в работу, едва ребенок родится?

Эти мысли преследуют меня до самого рассвета, когда сквозь шторы начинает пробиваться первый слабый свет. Наконец забываюсь тревожным сном, в котором Рамазан вернулся, но не узнает меня, проходит мимо, держа за руку Зумрут.

Утром просыпаюсь с тяжелой головой и песком в глазах. Солнце уже высоко, его лучи проникают сквозь льняные занавески, расчерчивая пол спальни золотистыми полосами. Из кухни доносятся голоса и звон посуды — семья уже собралась за завтраком.

Умываюсь холодной водой, пытаясь смыть следы бессонной ночи. В зеркале отражается женщина с усталыми глазами и новой намечающейся морщинкой, пересекающей лоб. Когда я успела так постареть?Провожу пальцами по лицу, чувствуя каждую линию, каждую отметину прожитых лет.