Как они её делили - Диана Рымарь Страница 45

— Сейчас гляну, кто там, — это говорит отец.

Но и он также не встает с места. Открывает на планшете изображение с камеры, которая у нас установлена на воротах.

Неожиданно он громко присвистывает:

— К нам прикатила на своей ладе Анжела Новикова. И она сейчас силком выковыривает вашу Настю из машины!

Сказать, что мы с Арамом удивились, — ничего не сказать.

Но на выход бросаются все, даже мать с сестрой. И мы с братом, понятное дело, самые первые.

Дождь начинает барабанить по асфальту одиночными каплями, но я его не замечаю.

В голове только одна мысль, которая разрастается, пульсирует и заполняет все — Настя здесь. И, судя по крикам ее матери, все намного серьезнее, чем я думал.

Мы вылетаем со двора на улицу всей толпой.

— Мама, давай уедем, пожалуйста! — плачет Настя.

Я вижу ее — прижавшуюся к машине, с этими огромными испуганными глазами. Что-то внутри меня сжимается и обрывается. Она выглядит такой потерянной и маленькой рядом с разъяренной матерью.

Анжела Марковна просто в неистовстве. Никогда не видел ее такой, даже в тот день, когда я пришел поговорить с Настей, а ее мать спустила на меня всех собак. Куда подевались элегантность и хорошее воспитание этой женщины? Врач же все-таки! Ее волосы растрепаны, в глазах что-то дикое, первобытное.

— Твой сын обрюхатил мою дуру! — орет она отцу, и каждое слово врезается мне в голову, как удар молотка.

Я цепенею.

«Обрюхатил».

Это слово повисает в воздухе, тяжелое, как свинец.

Настя беременна?!

От меня?!

Гребаный презерватив! Так и знал, что криво напялил.

В ушах начинает звенеть, а в груди ворочается что-то тяжелое. Страх? Ответственность? Нет, скорее нечто еще более глубокое, я этому даже названия дать не могу.

Анжела Марковна тем временем продолжает:

— Я считаю, у меня умница-красавица растет, на работе работает, в университете учится… А она что? Работу бросила! Университет бросила! И ну перед твоими выблядками ноги раздвигать!

Воздух будто сгущается.

Я смотрю на отца и вижу, как меняется его лицо — становится жестким, каменным. При слове «выблядки» что-то в нем ломается. Мы с Арамом инстинктивно отступаем, потому что четко понимаем — сейчас рванет.

— Если кто и обрюхатил твою дочь, так не мои пацаны! — Голос отца разносится по улице подобно грому. — Правда, Арам? Артур?

Меня словно током бьет, когда он произносит мое имя. Что я должен сказать? Солгать? Признаться? В горле пересыхает, а язык не ворочается. Смотрю на Настю — она словно сжалась еще сильнее под градом этих слов.

Арам опережает меня:

— Я с ней только в клуб сходил один раз, и все.

Мне хочется его ударить. Сам не знаю почему. Хотя нет, знаю, вот только это не поможет.

— Вот видите? — грозно продолжает отец. — Мои пацаны тут ни при чем…

— Да кого вы слушаете?! — орет мать Насти, ее голос срывается на визг. — Брехуны каких поискать…

— Ваша дочь, небось, сама не знает, от кого залетела! — вступает моя мать, и я вижу, как Настя вздрагивает от этих слов. — Почему вы обвиняете моих мальчиков? Они почти целый месяц вечерами дома, и вообще…

— Не мелите чушь! — Анжела Марковна делает шаг вперед. — Ваши выродки за ней три года ходили, жизни не давали! Дождались восемнадцати и ну пользовать… А теперь, значит, в кусты? Не позволю!

— Вы ведете себя, как неадекватная истеричка, — пытается осадить Анжелу Марковну отец. — Что за претензии, вы нормальная вообще?