Сыграем в любовь? - Шарлотта У. Фарнсуорт Страница 47

Пару минут я бесцельно листаю ленту в соцсетях, а потом решаю позвонить Оливии. С тех пор как я уехала, мы периодически переписывались, но вслух не общались ни разу.

— Ты жива! – драматично восклицает Оливия.

— Я же вчера тебе писала, – напоминаю я.

— Это не то же самое, что говорить! Я так по тебе скучаю. Без тебя квартира слишком чистая.

Я смеюсь и ложусь на диван. Пахнет он вкусно – деревом и кожей. А еще я чувствую нотки дыма и пряностей. Оказывается, они исходят от серого худи, которое висит на спинке дивана. Я притягиваю худи к себе и нюхаю, словно полная извращенка.

— Харпер?

Я отпихиваю кофту, чувствуя, как щеки заливаются краской. Хорошо хоть никто меня сейчас не видит.

— Ага. Я тут, никуда не делась.

— Все нормально? – в голосе Оливии звучит беспокойство.

— М-м, – вздыхаю я. – Здесь очень красиво. С Саванной классно общаться, остальные подружки невесты тоже хорошие девчонки.

— А как дела с Амелией?

— По большей части нормально. Вчера она неправильно меня поняла и слегка разозлилась. Но в целом все проходит мирно. Если честно, лучше, чем я ожидала.

— А друзья жениха? Симпатичные есть?

— Ха! – выдавливаю я смешок. – Не-а.

Тут мне стоит рассказать Оливии о Дрю. Уж она-то точно не осудит. Чего мы с ней только не творили! Я сидела с ней в салоне, когда она захотела набить татушку в форме сердца с именем парня, которого встретила тем вечером. Парня Оливия больше не видела, и потом мы вместе с ней ходили эту татушку удалять. Если кому и стоит признаться, что я привезла на свадьбу знаменитого хоккеиста, с которым едва знакома, то точно Оливии.

Однако я часто бываю скрытной, когда надо бы проявить откровенность. А еще после разговора и поцелуя на горе совсем не понимаю, кто мы с Дрю друг другу. Хочу сначала обсудить это с ним, а уже потом делиться с кем-то еще. И даже если речь о настоящих чувствах – моих, Дрю или нас обоих, – наше общение все равно завершится после свадьбы.

— В пятницу ночью звонила твоя мама. Сказала, что ты не доехала до озера.

— Ага. – Я провожу пальцами по гладкой ткани худи Дрю. – Она упомянула это, когда пришла в наш дом в Порт-Хэвене.

— Так ты туда ездила, м-м?

— Ага. Знаю, тупой поступок.

— Ничего не тупой, Харпер! Правильно все сделала. Молодец!

— Все остальные считают, что я застряла в прошлом.

Оливия выдыхает, и звук фонит в динамике.

— Слушай, я, конечно, медсестра, а не психолог. Но избегать прошлого тоже не здоро́во. Поступай, как считаешь нужным. Если хочешь побывать в прошлом – почему нет? Не значит, что ты там застряла.

Повисает тишина.

— Твоя мама, кажется, очень переживала, – добавляет Оливия.

— Она обвинила меня в незаконном проникновении в дом.

Оливия хрюкает от смеха:

— Да ну!

— Ей-богу! И я даже не удивилась.

— Да, если честно, на нее похоже, – признаёт Оливия.

Они с моей мамой виделись лишь однажды – на Рождество несколько лет назад. Родители Оливии на праздники уехали к ее брату в Африку, так что она гостила у нас.

— Ага.

— Харпер, все люди разные. И если ожидать, что кто-то среагирует на ситуацию так же, как и ты, то ничего хорошего точно не выйдет. Особенно если речь о… ну, ты понимаешь.

«Самоубийство» кажется запретным словом. Наверное, я никогда не произносила его вслух. Обычно я говорю: «Он покончил с собой» или «Он лишил себя жизни». Иногда вообще не упоминаю причину смерти папы. Но сегодня во время обеда мне хотелось вскочить и кричать о ней. Я не могла слышать приглушенные голоса, видеть круглые глаза – все это подразумевало, что если не можешь смириться с утратой, то нужно стыдиться. Я хотела сказать правду. Закричать, что, когда мне было семнадцать, мой папа совершил самоубийство. И я никогда не узнаю причину – он даже записки не оставил!