Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка Страница 48

Однажды после ужина, после того, как Марино Марини приговорил куриный суп с клёцками, тушёную ножку цыплёнка и штук десять оладий на кислом молоке и меду, с тремя сортами варенья, пока я убирала посуду, чтобы унести в кухню, мой больной вдруг сказал:

– Научи меня той странной молитве?

– Какой странной молитве? – удивилась я.

– Которую ты читала… в сундуке, – он таинственно понизил голос и произнёс нараспев со страшным акцентом: – Твой поцелуй грехи смыл с моих губ…

Никогда я так не хохотала, как в этот раз. И не смешной акцент Мариночки, торжественно читавшего любовные признания Ромео, был тому причиной. Наверное, это был смех от облегчения, от радости, что теперь-то уже точно ничего страшного не случится. Болезнь прошла, Марино полностью здоров, если его потянуло на куриные ножки и стихи.

Пока я смеялась, он смотрел на меня. Смотрел и чуть улыбался. Будто ему очень нравилось, как я смеюсь. И от этого у меня в голове и груди стало легко и звонко, и казалось, что от смеха я могу подпрыгнуть и взлететь.

– Глупыш, – только и сказала я, когда просмеялась. – Пойду вымою тарелки, а ты готовься спать. Позже приду пожелать тебе спокойной ночи.

– Я буду ждать, – сказал он так, что мне стало жарко и захотелось самой облиться водой из колодца.

Мурлыкая под нос, я сбежала по ступенькам, унесла грязные тарелки в кухню, взяла ведро и отправилась за водой.

Я уже научилась доставать воду из колодца во дворе, а теперь и вовсе не чувствовала усталости, подтягивая цепь.

– Твой поцелуй грехи смыл с моих губ… – напевала я, придумывая мотив на ходу.

Ведро уже поравнялось с краями колодца, когда позади раздался злой голос Козимы Барбьерри:

– По какому праву ты удерживаешь здесь моего жениха, бесстыжая?

Ведро я упустила.

Он вырвалось из моих рук, как живое, и ухнуло обратно – в холодную темноту.

Обернувшись, я увидела синьорину Козу. Она стояла передо мной в мягких южных сумерках, сама такая же нежная и мягкая в воздушном сине-сером платье, вот только лицо у неё было совсем не нежное и не мягкое.

Прекрасная итальянка глядела на меня очень свирепо. А за её спиной стояли четверо мужчин – все суровые, с короткими дубинками, и все смотрели на меня. Тоже очень свирепо.

– Вы что-то путаете, – сказала я, слегка придя в себя. – Никого я не удерживаю, и синьор Марини сам пожелал поселиться на вилле. Вы зря волнуетесь, синьорина. Ваш жених не такой человек, чтобы нарушить данное слово. Он только что перенёс болезнь…

– Ни слова больше, проклятая! – перебила меня Козима и даже потыкала пальцем в мою сторону, чтобы никто не сомневался,кто здесь проклятая. – Если мой Марино болен, ему будет лучше у нас дома, под присмотром врачей, а не на твоих морковкиных выселках!

– Синьорина, – заговорила я уже ледяным тоном, – некий врач чуть было не навредил синьору Марини, я не позволила. И теперь синьор Марини почти здоров… то есть совсем здоров… Ему не нужны ваши врачи.

– Так здоров или болен? Уже прекрати врать, – фыркнула она.

– Не верите мне – спросите у синьора делла Банья-Ковалло…

– У твоего любовника? Ха! Скажет он правду! – тут же выдала Коза.

– Вам должно быть стыдно, синьорина…

– За что это? – напористо перебила меня она и подбоченилась, состроив презрительную мину, которая так не шла её сдобной мордашке.