Любовь под наркозом - Екатерина Ромеро Страница 5

Снова пытаюсь подняться, но Кирилл Александрович не дает. У него прямо-таки стальная хватка и очень сильные руки.

— Нет. Не вставай. Как тебя зовут?

Он все еще склонился надо мной и так смотрит на меня, что я аж замираю. Прямо, строго, опасно. Глазами своими изумрудными сканирует, завораживая меня.

Смотрю на него и произношу тихо, но он слышит:

— Я Ляля.

— Да я понял, что ты ляля. Как тебя зовут?

— Ляля. Имя такое. Ляля Ромашкина.

— Хорошо. Не двигайся, Ляля. Еще не закончили.

Жаль, что я не вижу его лица, но глаза вижу, и боже, какие они… Как омуты, словно драгоценные камни. Невероятно притягательные. Красивые, будоражащие.

Какой-то хруст сразу же приводит меня в чувство. Как я могу любоваться глазами врача и спокойно с ним болтать, пока хирурги собирают мою ногу?!

Какой кошмар.

— Я не хочу больше. Отпустите! У меня уже не болит нога. Мне уже лучше. Намного.

Всхлипываю. Пытаюсь встать, но его железная рука намертво меня прибивает обратно к столу.

— Нет, рано. Нельзя. Твоя нога не болит, потому что сейчас ты ее не чувствуешь. Спокойно. Операция ещё идет.

— Я не хочу… мамочка!

— Кирилл, да усыпи ты ее уже! Работать мешает, – улавливаю чей-то раздраженный голос. Кажется, я уже слышала его. Когда делала рентген. Этот тот самый пожилой врач. Климнюк, кажется.

— Нельзя, у нее сердце слабое. Перебои все время. Я и так уже лошадиную дозу ввел. Ромашкина, так чувствуешь что-то?

— Где?

Кажется, он как-то проверяет мою чувствительность, однако я вообще ничего не ощущаю.

— Понял. Хорошо.

Устало прикрываю глаза, но понимаю, что спать все равно совсем не хочу.

Слышу, как тикает слева мой пульс. Быстрый, как у мышки. На пальце какая-то прищепка установлена.

В руке капает прозрачная капельница. Раз. Два. Три.

Становится не по себе. Операция кажется вечной, хотя мне вроде уже лучше. Наверняка там ничего страшного нет. Ох, сколько же новых движений я теперь пропущу, подумать страшно. А вдруг… вдруг вообще не поступлю в академию в этом году?

Холодок проходит по спине. Ой, нет. Даже думать об этом не смею. Я стану известной балериной. Обязательно стану.

Открываю глаза, смотрю вверх, но теперь не вижу этого доктора в синей шапке и маске. Его нет рядом, нет!

Мгновенно становится страшно. Он ушел, а значит, что-то идет не так. Точно не так!

— Кирилл Александрович, где вы, где вы?! – мой голос эхом разносится на всю операционную. Кажется, я кричу. Громко. С надрывом.

Сердце учащает ритм, и я немного успокаиваюсь только тогда, когда через несколько секунд снова вижу этого врача перед собой.

— Я тут. Чего ты кричишь?

— Побудьте рядом. Пожалуйста! Не уходите.

Не знаю, когда успеваю столько наглости набраться, но почему-то мне спокойнее, когда он со мной. Чисто интуитивно хочется верить, что тот, кто без зазрения совести загонял сегодня мне иглу в позвоночник, сможет контролировать ситуацию сейчас.

— Я и был здесь. Ты просто снова уснула. Операция еще идет.

— А как там, внизу… я прикрыта? Никто меня не видит?

— Видит, конечно.

В душе все леденеет. Я, в общем-то, не планировала показывать себя во всей красе чужим мужикам. Господи.

— Что?! Я что, голая? Нет, все! Дайте мне встать. У меня уже ничего не болит! Все прошло, прошло!

* * *

Слезы подбираются к глазам. Такого стыда я еще ни разу в жизни не испытывала. Благо все мои выступления на балете проходили в костюмах, ничего лишнего никто никогда не видел. А сейчас на меня смотрят как минимум трое взрослых мужчин. Голую. Совсем голую. Ох, мамочки.