Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 50

В кладовой пахло картоном, елочными игрушками и чистящими средствами. На нижней полке стояли альбомы. Те самые. Сдвинутые в угол, рядом с коробкой старых свечей.

Я взяла верхний.

На обложке было тиснение: «Олеся. 1 год».

Я помнила, как клеила туда фотографии ночью, пока дочь спала, а Александр еще не вернулся. Подписывала даты, смешные слова, первые шаги. Думала, что однажды мы будем смотреть этот альбом втроем и смеяться.

Я вынесла альбом в гостиную.

— Я заберу несколько.

— Это семейный архив, — сказал Александр.

— Я не забираю все. Только копии или часть фотографий.

— Их можно отсканировать.

— Можно. Сделай копии и передай через Никиту.

Он посмотрел на меня с раздражением.

— Ты говоришь так, будто я чужой.

Я подняла глаза.

— В моем доме сейчас стоит чужая женщина с моими духами в ванной и моими альбомами в кладовой. Не спрашивай меня, кто здесь чужой.

В комнате стало тихо.

Очень.

Даже Виолетта, которая до этого держалась безупречно, опустила взгляд.

Александр побледнел от злости.

— Осторожнее, Маша.

— Я как раз очень осторожна.

— Не при людях.

Я посмотрела на Никиту. На Виолетту.

Потом снова на Александра.

— А когда? Наедине за закрытой дверью, где ты скажешь, что я драматизирую?

Он не ответил.

Я выбрала из альбома несколько фотографий, которые можно было вынуть без повреждения. Две с Олесей маленькой. Одну с мамой. Одну, где мы с дочерью на море. Остальные оставила.

— Альбомы не трону, — сказала я. — Но копии мне нужны.

Александр коротко кивнул Никите.

— Сделай.

— Да, Александр Николаевич.

Я закрыла альбом и поставила его на стол, не обратно в кладовую.

Пусть останется на виду.

Пока Никита выносил последнюю коробку, я прошла в кухню.

Моя кухня.

Нет, уже не моя.

На столешнице стояла чашка.

Тонкая белая чашка с золотым ободком. Из сервиза, который мы доставали только для гостей. В ней был недопитый кофе с молоком.

Я никогда не пила кофе с молоком из этого сервиза.

Возле раковины лежала раскрытая пачка миндального печенья. Я такое не покупала. Александр сладкое почти не ел.

На холодильнике больше не было магнитика, который Олеся привезла из Казани. Я сама когда-то прикрепила его сбоку, хотя он не подходил к строгой кухне. Теперь холодильник был пустой, гладкий, правильный.

Я открыла ящик, где раньше лежали мои записки: списки покупок, рецепты, телефоны служб, заметки к приемам.

Пусто.

Только новые аккуратные карточки с планом меню на неделю.

Почерк не мой.

Я закрыла ящик.

За спиной раздался голос Виолетты:

— Мария Сергеевна, я не хотела занимать ваше место.

Я не обернулась сразу.

Раньше от такой фразы меня бы ударило в грудь.

Теперь я только устала.

— Хотели, — сказала я. — Просто, возможно, сами себе называли это иначе.

— Вы несправедливы.

Я повернулась.

Она стояла в дверях кухни. Красивая, собранная, но уже без прежнего мягкого превосходства. Теперь в ней было напряжение. Может быть, злость. Может быть, страх, что место, которое казалось почти свободным, вдруг оказалось окружено юридическими границами, дочерью, памятью и женщиной, которая не растворилась.

— Возможно, — сказала я. — Я сейчас вообще не лучший судья.

— Тогда зачем говорите так, будто все знаете?

— Потому что знаю достаточно.

— Вы не знаете, что между мной и Александром Николаевичем.