Развод. Последний танец с бывшим - Виолетта Весна Страница 51

Он прошел начало один, считая вслух. На пятом счете места для ожидания действительно не оставалось. В старой манере он подавал импульс заранее, и я отвечала еще до видимого шага. Это давало скорость, которую судьи называли партнерской точностью. На сцене зритель не видел, сколько решений уже принял ведущий.

— Начнем на четыре счета раньше, — предложил Родион. — Ты задаешь направление на первом. Я вхожу на пятом.

— И если направления нет?

— Остаюсь на месте.

Мы попробовали. На первом счете я не подала руку. Родион ждал. Музыка прошла мимо, в рисунке возникла пауза.

— Пусто, — сказал он.

— Не пусто. Ты стоишь, я выбираю.

— Для зрителя это должно что-то означать.

— Тогда дай мне причину подойти.

Он слегка повернул корпус, не протягивая руки. Движение было приглашением, а не началом захвата. На следующей восьмерке я подошла сама.

— Вот это оставим, — сказала я.

— Пауза длинная.

— Она станет короче, когда будет музыка.

Второй фрагмент строился на смене направления. Врач разрешил повороты без резкого торможения, но запретил повторять их подряд. Я предложила половину оборота и прямой выход. Родион хотел добавить шаг назад, чтобы линия выглядела шире.

— На шаге назад я теряю тебя из поля зрения, — сказала я.

— Я держу рамку.

— В том и проблема. Мне приходится верить рамке больше, чем своему положению.

Он не стал доказывать безопасность. Снял шаг и предложил параллельное движение, где мы видели друг друга. Оно было менее эффектным, зато позволяло остановиться без рывка.

В оставшееся время мы проверили сорок секунд уже собранного материала. Ни одной архивной связки в них не было. Физически я почти не устала; труднее оказалось вслух называть то, что прежде исправляла молча. Родион каждый раз возвращался к счету, не защищая намерение.

— Полный прогон сегодня не делаем, — сказала я.

— У нас нечего прогонять полностью.

— Даже когда появится, не чаще двух раз в неделю. Остальное фрагментами.

— Запишем нагрузку после каждой репетиции?

— Запишу сама. Тебе сообщаю только ограничение на следующую.

— Хорошо.

Я присела на скамью и проверила состояние колена. Боль не усилилась. Ограничения все равно сохранялись: врач просил оценивать реакцию в течение суток. На следующий вечер я могла отменить часть движения, даже если сегодня оно получилось.

Родион собрал ленты и убрал колонку. Он не наблюдал, как я сгибаю ногу, и не спрашивал оценку по десятибалльной шкале. В его сдержанности не было равнодушия. Скорее усилие не превращать заботу в право на сведения.

— Спасибо, что не просил заключение, — сказала я.

— Оно твое.

— Раньше ты бы захотел проверить ограничения сам.

— Раньше я считал, что мне нужно знать все, чтобы отвечать за тебя.

— А сейчас?

— Сейчас мне нужно знать правила совместной работы. Медицинские подробности сообщаешь ты в том объеме, который считаешь нужным.

Он снял последнюю ленту с пола.

— И я рад, что ты согласилась.

Я не спросила, чему именно он рад: номеру, программе или возможности снова держать меня в танцевальной рамке. Уточнение потребовало бы ответа, к которому я не была готова.

— В понедельник начинаем с музыки, — сказала я.

— С твоего первого шага.

Перед закрытием мы записали сорок секунд рабочей пробы для технической команды. Я просмотрела кадр: пауза в начале выглядела длиннее, чем ощущалась внутри танца.