Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 52

— Ты могла бы взять больше, — сказал он.

Я посмотрела на багажник.

На три коробки.

На двадцать лет, сложенные в картон.

— Мне нужно не больше, Александр. Мне нужно мое.

Он ничего не ответил.

Я закрыла дверь.

Машина тронулась.

Дом начал медленно отступать за окном. Крыльцо, ели, высокие окна, в которых когда-то отражалась моя фигура. Александр стоял на ступенях и не двигался. Через одно из окон гостиной я увидела светлое пятно — Виолетта подошла к шторе, но не отодвинула ее до конца.

Я отвернулась первой.

Всю дорогу до маминой квартиры я держала на коленях сумку со шкатулкой и письмами. Водитель молчал. Радио не играло. За окном тянулись мокрые улицы, люди, остановки, магазины, чужие жизни.

У подъезда он помог выгрузить коробки. Я поблагодарила, расплатилась и осталась стоять рядом с вещами на мокром асфальте.

Три коробки.

Одна сумка.

Пакет с книгами.

Смешно мало.

Страшно достаточно.

Сосед с первого этажа, дядя Валера, которого я помнила еще по маме, вышел покурить и сразу узнал меня.

— Машка? Ты, что ли?

Я впервые за много дней услышала свое имя без отчества, без фамилии, без роли.

Машка.

От этого чуть не заплакала.

— Я, Валерий Петрович.

Он посмотрел на коробки, на меня, на такси, которое уже уезжало.

Ничего не спросил.

Только затушил сигарету и сказал:

— Давай занесу. Чего стоишь?

— Неудобно.

— Неудобно штаны через голову надевать. Бери сумку.

И вот так, без драмы, без вопросов, без высоких слов, мои вещи поднялись в мамину квартиру.

Дядя Валера поставил последнюю коробку в коридоре, отряхнул руки.

— Кран у тебя гудит?

Я растерялась.

— Что?

— Кран, говорю. У матери твоей еще гудел. Слесаря вызови, а то сорвет когда-нибудь.

— Хорошо. Вызову.

— И лампочку на площадке надо поменять. Я вечером гляну.

— Спасибо.

Он махнул рукой.

— Живи, Машка. Если что, стучи.

И ушел.

Я закрыла дверь.

В коридоре стояли коробки. Моя прошлая жизнь пахла картоном, духами, домом Александра и влажным воздухом улицы.

Я открыла первую коробку.

Сверху лежал тот самый сборник Цветаевой. Между страницами торчал листок. Я раскрыла.

Это был старый рисунок Олеси: дом, солнце, три человека с длинными руками. Над ними кривыми буквами было написано: «Моя семья».

Я села прямо на пол.

Долго смотрела.

Потом аккуратно положила рисунок на тумбу.

Не в коробку.

Не в прошлое.

На видное место.

Потому что семья не исчезает сразу, когда заканчивается брак. Она меняет форму. Больно, некрасиво, с трещинами. Но если в ней есть дочь, память, правда и хотя бы один человек, который больше не хочет врать, значит, из обломков еще можно построить что-то человеческое.

Я разобрала вещи до вечера.

Одежду повесила в мамин шкаф. Книги поставила на полку. Документы убрала в папку. Шкатулку поставила в ящик комода. Мамины письма оставила на столе, но не открыла.

Пока не могла.

Ближе к девяти пришло сообщение от Никиты.

«Мария Сергеевна, фотографии отсканирую завтра. Александр Николаевич просил передать, что альбомы останутся в доме. Я сделаю копии всех выбранных страниц.»

Я ответила:

«Спасибо, Никита.»

Через минуту он написал еще:

«Ваши духи из ванной я тоже убрал в коробку. Простите, сразу не заметил. Передам с фотографиями.»

Я смотрела на сообщение и не понимала, смеяться или плакать.

Мои духи.

Значит, в ванной стояли не только чужие.