Будет больно - Ольга Дашкова Страница 54

Он смеется, но в его смехе нет веселья – только злость и горечь.

— Думаешь, она с тобой надолго? Думаешь, ты ей нужен? – его взгляд скользит по мне оценивающе. – Наиграешься и бросишь. Я знаю, кто ты.

Это признание не удивляет. Я ожидал этого – фамилия моего отца открывает многие двери и закрывает рты тем, кто слишком много говорит. Но и слухи обо мне ходят не совсем приятные.

— Мне плевать, что ты думаешь, – качаю головой. – Мне важно только то, что думает она. А она выбрала меня.

— Она вернется, – голос Романова снижается до шепота, но в нем уже меньше уверенности. – Когда ты наиграешься и бросишь ее, я буду рядом. Утешу, заберу назад. Потому что она знает, что моя – всегда была и будет.

— Уже нет, – говорю твердо, делая шаг к нему. Чувствую, как внутри поднимается волна ярости – чистой, незамутненной, такой же, как у отца, когда он теряет контроль. Это пугает меня, но и придает сил. – Она больше не твоя. И никогда не будет. И если ты этого еще не понял, то я могу объяснить более… наглядно.

Мы стоим почти вплотную, два хищника, готовых разорвать друг друга на части. В моей голове вспыхивают образы – как я бью его, как он падает, как я наслаждаюсь его болью и унижением.

Эти мысли такие яркие, такие знакомые… такие отцовские. Но я не сделаю этого – не здесь, не сейчас. София не простит мне, если я опущусь до драки с ее бывшим. И потом, он того не стоит.

— Она слишком хороша для тебя, – выплевывает Андрей, отступая. В его глазах читается понимание – он знает, на чьего сына нарвался, знает, что ничего не сможет сделать мне или моей репутации. Его злость смешивается с осознанием бессилия. – Слишком хороша для сынка Александра Шульца, который даже не знает, во что ввязался. А ведь папа может не одобрить выбор.

Он произносит имя моего отца с тем же страхом и трепетом, что и все остальные. И это дарит мне странное удовлетворение.

— В этом мы согласны, – киваю. – Она слишком хороша для нас обоих. Но выбрала она меня. И я буду заботиться о ней лучше, чем ты когда-либо мог.

Не могу сказать, откуда у меня такая уверенность, но это истина.

Андрей открывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Его лицо застывает маской неприязни, презрения, зависти. Он разворачивается и уходит, и я позволяю ему уйти. Но знаю – это не конец. Такие, как он, не сдаются так просто. Он будет ждать, выжидать, искать слабину. Ждать, когда я «наиграюсь», как он выразился. Но я буду готов. И я никогда не «наиграюсь» Софией.

Возвращаюсь в машину, делаю глубокий вдох. Руки дрожат – не от страха, а от сдерживаемого гнева. Хотелось разбить его холеное лицо, вбить его самомнение ему же в глотку. Почувствовать, как ломаются под ударами кости и рвут кожу.

Но я не мог этого сделать – не из-за того, что боялся, а из-за нее.

В зеркале заднего вида ловлю свое отражение и на мгновение столбенею – лицо искажено холодной яростью, в глазах тот же лед, что и у отца, когда он приходит в ярость. То, как я говорил с Андреем, тон, которым произносил слова, даже мимика – все это было не моим.

Это был он, мой отец, его жестокость, его презрение к окружающим.

И снова, это открытие одновременно пугает и дает странную уверенность. Я могу быть таким же безжалостным, таким же бесстрашным. Могу внушать тот же страх, что и он.