Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 54

Прибежала Настя, ее лучшая школьная подруга, согласившаяся быть ее шафером, держать над ее голово венец во время венчания.

— Ще немае жениха?

— Ждем, Настюша, вот-вот подъедет.

— Ой, Мариночка, Мариночка, а мени чогось так боязко, боязко. Боягузка я.

— А тебе-то чего, Настюша, бояться, ведь не ты идешь под венец.

— С, Мариночко, ходять слухи, що ось-ось усих хлопцив и дивчат будуть у Нимеччину отправлять, на працю.

— Вилли поможет тебе, тебя не отправят.

— А як його нэ будэ?

— Тогда не знаю.

— А що будэмо робыты, як наши прийдуть?

— Не думай об этом. Люблю я его, хоть год да мой, хоть месяц, хоть неделю – да мой.

— Ох, и отчаянная же ты.

— Вот полюбишь, то тоже станешь отчаянно.

— Кого полюблю? Хиба тэж нимця? Жодного парубка у мистички немае.

— А Коля Радченко чем тебе, не жених?

— Коля хлопец гарний, Та дэж вин? Коля на фронти, Коля нимцив бье. Мабуть вже литае, вин же на летчика учился.

— Летает Коля. Сказанула токе. На печке твой Коля отлеживается, бока прогревает.

— Як так?

— А так. Коля у нас на кирпичном заводе в лагере военнопленных сидел. Мой Вилли выручил его, от верной смерти спас, отпустили его домой, сдали прямо в руки тетки Ганны. Если бы не Вилли, то погиб бы Коля в том лагере.

— Оце да. А я и не знала. Бачилась з ним?

— Нет, не видела. Мама ходила к тетке Гачне, то видела, худой как скелет кости да кожа, сейчас, наверное, уже поправился. Не тужи, Настенька, а Коля тебе не пара. Вот вернутся наши, то женишков будет как кавунов на Сорочинской ярмарке, выбирай любого, самого красивого и самого спелого, с чубом, с черными усами и обязательно гармониста, а то и баяниста.

— А ты тогда куда? А с тобой что будет?

— Я-то? А я известно куда, в тюрьму, на каторгу, в далекий колымский край, где морозы, говорят, под шестьдесят.

— Да ты що?

— А куда же бльше? Моя песенка будет спета. Начну "Чубчик" петь. Помнишь "Чубчик-то?" "А я Сибири, Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля".

— О, Марина, не шути так, не пугай.

— А это и не шутка. Это – серьезно.

— И ты решилась?

— Вот когда полюбишь, то узнаешь, что это такое. И в огонь, и в воду за любовь свою готова пойти, на смерть даже.

Разговор подружек оборвался, к калитке подкатила машина и в хату вбежал Вилли. Екатерина Павловна уронила голову на грудь дочери и заплакала навзрыд.

— Доченька моя, кровиночка моя родная, и куда же ты, мое дитятко от меня улетаешь, на кого ж ты меня, сиротинушку, покидаешь?

— Ну полно, полно, Екатерина Павловна, лучше благословите нас в добрый час.

Екатерина Павловна, утирая слезы, сняла трясущимися руками с божницы икону Божьей Матери и трижды перекрестила их старенькой, с облупившейся краской иконой.

— Бог благословит. Ступайте с Богом.

И когда за машиной, взвеиваясь, завихрился снежок, и она быстро исчезла из вида: мать упала на колени перед иконами и запричитала, глотая слезы:

— Господи, Иисусе Христе, Единородный Сыне Безначального Отца! Ты рекл еси пречистыми Твоими усты, яко без мене не можете творити ничесоже. Сего ради припадая к Твоей благости, просим и молим Тя рабам Твоим Марины и Василия и всем, зде предстоящим и молящимся Тебе, помози во всех благих их делах, начинаниях и намерениях. От Тебе помощь вси приемлем, на Тя уповаем. Господи праведный, прости ты их, спаси ты их, Всемилостивый. Не осерчай на них и не накажи. Отеп наш батюшка где-то в окопах замерзает, воюет с немпами, а дочь его поехала венчаться с немецким офицером. Господи, ладно ли так-то? Не грех ли это? Вразуми ты меня бесталанную, несчастную.