Развод с генералом. Больше не подчиняюсь - Виолетта Весна Страница 57

— Мне нужно понять правила, — сказала я. — Не твои правила. Наши. Если я сейчас переезжаю под охрану, это не значит, что я снова становлюсь объектом, который передают из рук в руки.

— Согласен.

— Подожди соглашаться. Я еще не сказала неприятную часть.

Он кивнул.

— Говори.

— Я не возвращаюсь домой. Не сегодня, не потому что пришел пакет, не потому что ты считаешь так безопаснее. Если место меняется, его выбирает Мира вместе с Рогожиным и внешним контактом. Ты можешь знать адрес только если это необходимо для безопасности, но не использовать его для внезапных приездов. Любая встреча — по согласованию. Любая информация по фонду — через Миру. Любая попытка говорить со мной через Ингу, помощников, охрану или людей вроде Ракитина будет означать, что мы возвращаемся к старой схеме, а я в ней больше не участвую.

Я говорила долго, ровно, почти без пауз. Мне было важно не сбиться и не смягчить формулировки только потому, что он смотрит на меня слишком внимательно.

Демьян слушал до конца.

— Теперь неприятная часть с моей стороны, — сказал он.

Я напряглась.

— Я не смогу обещать, что в случае прямой угрозы буду ждать удобного времени, чтобы вмешаться. Если рядом будет человек с оружием, если машина пойдет на тебя, если адрес снова вскроют и ты окажешься без связи, я буду действовать. Не потому что ты моя жена. Потому что я не оставлю человека в опасности ради идеальной формы согласия.

Я хотела возразить, но он поднял ладонь. Не приказывая, а прося дослушать.

— Но все, что не является прямой угрозой в моменте, должно идти через твое согласие. Я могу предлагать, предупреждать, объяснять риски. Не приказывать. Если сорвусь, ты говоришь. Я останавливаюсь.

Мира тихо сказала:

— Хорошая рамка. Уточним, кто определяет «прямую угрозу».

— В моменте — тот, кто рядом и видит ее, — ответил Демьян. — После — разбираем действия. Если я прикрыл реальную опасность, это одно. Если использовал слово «опасность», чтобы заставить Есению делать по-моему, это другое. И я готов, чтобы это оценивала не только она, но и вы.

Мира помолчала. Потом кивнула.

— Уже похоже на правила, а не на красивую речь.

Я смотрела на Демьяна и не знала, что делать с этой новой версией. Она не отменяла старую. Не исправляла вчерашний коридор, две недели молчания, подписи, фонд, годы маленьких уступок. Но она существовала. И мне приходилось признавать это, если я хотела быть честной не только в боли, но и в наблюдениях.

— Почему сейчас? — спросила я. — Почему ты можешь говорить так сейчас, а не мог год назад?

Он опустил взгляд на свои руки.

— Год назад ты еще возвращалась, когда я звал.

Ответ был страшнее оправданий.

Потому что был правдой.

— Значит, пока я терпела, тебе было достаточно?

— Я не думал об этом так. Но если говорить честно — да. Я видел, что ты устаешь, обижаешься, закрываешься. И каждый раз считал, что мы переживем, потому что ты разумная, потому что любишь, потому что понимаешь мою работу. Я не хотел причинять боль. Но пользовался тем, что ты умеешь с ней справляться.

В горле стало тесно.

Мира встала и тихо ушла в прихожую к Рогожину, давая нам несколько минут. Не полностью оставляя одних, но убирая свое присутствие с первой линии.

— Я правда любила тебя разумно, — сказала я. — Так разумно, что сама перестала понимать, где любовь, а где привычка не мешать.