Город, который нас не помнит - Люсия Веденская,Катя Рут Страница 59

Кровь стекала по его боку, теплая и липкая. Рубашка прилипла к телу, пальцы дрожали. Он остановился перед дверью — знакомой, родной, пахнущей мускатным мылом и чем-то еще, что можно было назвать просто: дом.

Он не постучал. Он даже не успел.

Дверь открылась — и он увидел ее. Свет изнутри подсвечивал только ее силуэт — тонкий, с распущенными волосами, босиком. Она стояла, будто почувствовала его с той стороны.

— Анжела…

Он едва выговорил это, прежде чем ноги подломились. Все поплыло, и он осел прямо на пороге, ухватившись за косяк. Голова склонилась вперед. Кровь — темная, густая — уже расползалась по полу.

Анжела вскрикнула и бросилась к нему на колени. Он услышал, как ее голос позвал его по имени, но уже с трудом понимал слова. Лишь тепло ее рук на своей щеке, шум дыхания, далекий, будто через вату.

— Он ранен! Боже, Данте, держись… держись! — Она кричала, срываясь, — РОМЕРО! ЛУКА! КТО-НИБУДЬ!

Он с трудом открыл глаза. Ее лицо — размытое, дрожащие губы, глаза, полные ужаса.

— Ты… ты в порядке? Девочки?..

— Мы в порядке. Все хорошо. Только держись, слышишь меня? Я не дам тебе умереть. Не дам!

Он попытался усмехнуться, но получился только сдавленный хрип.

Через мгновение в дверях возник Лука, за ним — еще двое. Люди Данте, его ребята. Они поняли все без слов. Один подхватил его, осторожно, как раненого брата, второй уже кричал осталньым:

— Вывозим. Срочно. Черный ход, с машиной к заднему переулку. Оружие — наготове.

Анжела, босая, с окровавленными руками, закрыла за ними дверь и на мгновение прислонилась к ней лбом. В квартире все еще пахло ужином. Девочки спали.

Она подошла к кроватке Лоретты, обняла ее, почти беззвучно всхлипнув. Потом разбудила обеих. Без паники. С лаской и твердостью.

— Девочки, мы с вами поедем немного погулять. Сейчас. Надо собраться. Быстренько, как мы умеем, хорошо?

Малышки вскинули на нее глаза, сонные, не до конца понимая, но повинуясь — потому что мама сказала, что все будет хорошо. А если мама так сказала — значит, это правда.

Они спустились по черной лестнице. У переулка уже стояла машина, приглушенно урчащая, с распахнутыми дверями. Данте лежал на заднем сиденье — глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное.

Анжела не заплакала. Она не имела права. Пока нет.

Она села рядом. Девочки — прижавшись к ней, как два комочка тепла и доверия.

Машина тронулась, унося их сквозь ночь. Сквозь вой сирен где-то далеко. Сквозь запах пороха и абсента.

Сквозь город, который уже знал, что эта семья переступила черту.

Нью-Йоркская ночь осталась за ними — полыхающая, шумная, оглохшая от клаксонов, сполохов и грозных предчувствий. Машина неслась по улицам, словно сквозь раны города. Свет витрин мелькал уокон, отражаясь на лицах — Анжела смотрела в темноту, не моргая, держа младшую на коленях, а старшая прижималась к ее боку, молча. Никто не говорил ни слова.

На мгновение ей показалось, что они снова бегут — как когда-то, в 1918-м, в другую сторону. Тогда — к новому началу. Теперь — от конца.

Данте лежал, почти не двигаясь. Его дыхание было неглубоким, и каждый вдох будто отрывался от него усилием. В голове Анжелы крутились сухие фразы врачей, обрывки инструкций, как остановить кровотечение, как не дать человеку потерять сознание. Она держала его руку и повторяла про себя, как заклинание: «живой, живой, живой…»