Цветение кувшинок - Мари-Кристин Шартье Страница 6

Я ставлю пиво на кухонную стойку, застегиваю блузку. Не давая себе труда включить свет, направляюсь в спальню, уверенная, что он придет ко мне нескоро.

Пусть даже Макс действительно собирался домой, пусть я не сомневаюсь в его искренности, все равно невольно называю себя дурой за то, что ему поверила.

Макс

Не успел я войти в лифт, как Сэм, мой любимый артист, звонит мне в панике. Он получил вести – и не самые хорошие – от хозяина бара, где должна состояться его презентация на следующей неделе. Я вернулся в кабинет и позвонил хозяину, чтобы уладить конфликт с расписанием и сгладить его скачки настроения. Жизнь пиар-менеджера, что вы хотите.

На решение всех вопросов ушел час. В 22:45 я выхожу наконец из здания. Иду домой торопливым шагом, хоть и догадываюсь, что, когда я приду, Кам будет уже в постели с Шарлем Бодлером. Мне интересно, ждала ли она меня хоть немного, но я не буду на нее в обиде, если нет.

По факту я прихожу и вижу на стойке забытые банки пива из микробрассерии, а весь свет погашен. Чувство вины лезвием вонзается в живот, когда даже наш кот не изволит встать, чтобы приветствовать меня.

Он прав: я этого не заслуживаю.

Мы назвали его Шарль Бодлер, или просто Шарль, или еще Чак или Чаки для близких. По мне это штамп, если пишущий человек – так я выкручиваюсь, когда не хочу путаться с авторшей-авторессой, – называет своего кота Шарлем Бодлером. Я-то хотел назвать его Салемом, потому что он весь черный, но Камилла возразила, что это и есть настоящий штамп. Конечно, это она писательница и она же выбирала кота, так кто я такой, чтобы упрямиться? К тому же за все эти годы я отлично понял, что перечить Кам нет смысла.

Мы взяли его вскоре после того как она переехала ко мне в Монреаль, когда я прожил там полгода. Кам бросила докторантуру по психовоспитанию, и у нее не осталось никаких ориентиров. Я видел, как она бродит по квартире, спрашивая себя, что делать со своей жизнью теперь, когда у нее нет больше ни научного руководителя, ни государственной стипендии, чтобы диктовать ей ее путь. С самого начала Камилла возненавидела эту докторантуру. Я еще помню ее лицо, когда в Квебеке, в моем кондоминиуме, четыре года назад она сообщила мне, что получила стипендию для продолжения высшего образования. Казалось, небо обрушилось ей на голову. Она всегда мечтала писать, и вот шестеренки затягивали ее все глубже в свой механизм. Кам терзалась сомнениями – то ли все бросить и попытаться жить своим пером, то ли пойти по пути преподавания, более надежному. И обеспечивающему большую финансовую независимость. Мы выпили, она – чтобы забыться, я – чтобы приободриться: это было аккурат перед тем, как мы стали парой. Я сказал ей, мол, что бы она ни думала, ее право выбирать ту жизнь, которую ей хочется. Это действительно была для нее пора решений: учеба или нет, я как друг или как возлюбленный. Она выбрала меня, но не оставила учебу, во всяком случае, не сразу.

Но дело в том, что, как ни ненавидела она свою учебу, та определяла ее жизнь годами. Когда Кам бросила докторантуру, казалось, она не знает, что делать со всей своей свободой. Она не могла удержаться и просматривала список университетских программ, убежденная, что успех можно снискать только в академическом мире, потому что другого никогда не знала. Сколько я ни твердил ей, что не всему учатся обязательно на школьной скамье, что у нее уже есть огромный писательский талант, что ей надо только начать, все мои слова отскакивали от нее, как камешки от воды. Тогда я решил, что нужно что-нибудь поменьше, попушистее и помилее меня, чтобы помочь ей выйти из порочного круга. Вот почему однажды, июньским субботним утром, я повел ее в приют для животных. Переступив порог, она спросила: