Одержимость Тамерлана - Элена Макнамара,Яра Северная Страница 6

И я, не зная, смеяться мне или плакать, не понимая, как всё пошло не по плану с первой же минуты, иду за ним к дому.

К дому, где меня ждёт совершенно не та командировка, на которую я рассчитывала.

Глава 2

Переступаю порог дома — и замираю.

Внутри ещё более впечатляюще, чем снаружи. Потолки высокие, метра четыре, а может, и все пять, с деревянными балками, потемневшими от времени. Стены побелены, но на них висят ковры — настоящие, ручной работы, с затейливыми узорами, которые притягивают взгляд. Мебель массивная, из тёмного дерева — резной комод, широкий стол, низкий диван с множеством подушек.

И запахи. Господи, эти запахи.

Вдыхаю глубоко, и в лёгкие врывается целый букет ароматов. Специи — острые, пряные, незнакомые, от которых слегка щекочет в носу. Свежий хлеб — тёплый, дрожжевой, только что из печи. Что-то цветочное — может жасмин? И ещё что-то сладкое, медовое, которое заставляет живот предательски заурчать.

Не успеваю сделать и двух шагов, как Патимат налетает на меня.

Буквально налетает — как маленький уютный ураган в национальном платье. Обхватывает меня руками, прижимает к себе так крепко, что на мгновение перехватывает дыхание. Пахнет от неё ванилью, корицей и чем-то домашним, уютным.

Ох, красавица какая! — причитает она, отстраняясь и хватая меня за плечи, чтобы лучше рассмотреть. — Тамерлан, ты смотри, какие глаза! Как небо после дождя! Серо-голубые, да? И волосы какие! Шёлк!

Она трогает мой пучок, и я инстинктивно отклоняюсь, не привыкшая к такому тактильному контакту с незнакомыми людьми.

— Мама, не смущай гостью, — раздаётся голос Тамерлана за спиной, и в нём слышится смесь усталости и нежности. — Она с дороги, устала.

Оборачиваюсь. Он стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдает за сценой с лёгкой усмешкой. Но в глазах — тепло, когда он смотрит на мать.

— Что ты говоришь! — отмахивается Патимат. — Какая усталость! Молодая, здоровая! Сейчас в комнату отведу, отдохнёт там. Пойдём, дочка, пойдём!

Она хватает меня за руку — её ладонь тёплая, мягкая, в муке — и тащит к лестнице. Я едва

успеваю оглянуться на Тамерлана. Он качает головой, но улыбается.

— Не сопротивляйся, — говорит он. — Бесполезно.

Патимат тянет меня вверх по лестнице. Ступени скрипят под ногами, перила под рукой гладкие, отполированные десятилетиями прикосновений. На стенах — фотографии в рамках. Семейные. Чёрно-белые, старые, и цветные, более современные. Вижу молодого Тамерлана в военной форме, с автоматом в руках. Суровый взгляд, сжатые губы, но та же ямочка на щеке, когда он чуть улыбается в кадр.

Останавливаюсь, чтобы рассмотреть получше, но Патимат не даёт задерживаться.

— Потом посмотришь! Сейчас отдыхать надо!

Поднимаемся на второй этаж. Коридор широкий, с несколькими дверями. Патимат открывает одну из них, и я вхожу в комнату.

Замираю на пороге.

Большая. Очень большая. Окна широкие, в два ряда, выходят в сад. Свет льётся потоками, золотой, тёплый, предзакатный. Кровать огромная, с резным изголовьем, завалена подушками — большими, маленькими, круглыми, квадратными, в ярких наволочках с национальными узорами. У окна — плетёное кресло-качалка, накрытое пледом. В углу — шкаф из тёмного дерева, тоже резной, с зеркальными дверцами. На полу — ковёр, толстый, мягкий, в который утопают ноги.