Осколки вечности - Ульяна Мазур Страница 60

Пальцы ломаются в позе. Запястье замирает в воздухе. Голова поворачивается медленно, будто чужая. А потом я понимаю — я больше не чувствую сердца.

Тишина. Музыка замерла.

Я стою в центре сцены, словно статуя.

Лёгкий ветер из-за кулис приносит снег. Снежинки падают на мои волосы, на плечи, тают и превращаются в капли, скользящие по фарфору. Зал затаил дыхание. Кто-то шепчет:

«Она прекрасна…»

А я думаю: я свободна.

В последний миг я смотрю в зеркало.

Он — там.

Лаэн.

Глаза полны слёз. Он кричит. Я улыбаюсь ему — чуть, едва заметно. Про себя шепчу:

— Живи.

И в ту же секунду — трещина. Сначала тихая, как шорох бумаги. Потом громче.

Тело ломается.

От плеча вниз — хруст, по руке — раскол. Мир рассыпается на свет и стекло.

Япадаю. Мир взрывается. Зеркала по стенам трескаются одновременно. Сотни отражений вспыхивают — белым, золотым, кровавым светом. Зал наполняется звоном, будто тысяча колокольчиков звенят в унисон. Свет режет глаза. Я медленно падаю, словно перо. И всё вокруг превращается в вихрь: свет, снег, осколки, и кровь, алые капли на белом фарфоре.

Последнее, что я вижу — его лицо в отражении, растворяющееся в ослепительном сиянии. И думаю:

если любовь вечна — пусть она живёт не в теле, а в свете.

Потом — только белый шум. И тишина.

Глава двадцатая. «Осколок вечности»

«Любовь — это не спасение. Это путь домой, который ведёт через забвение.»

Когда она упала — мир замер. Не было звука, не было воздуха. Только ослепительный всполох, как если бы само время лопнуло, не выдержав её последнего шага. А потом всё началось.

Зеркала, сотни зеркал, взорвались разом. Осколки полетели по залу, впиваясь в лица, в стены, в пол. Отражения — её, его, их — рванулись наружу, смешались в едином, безумном потоке света.

Люди закричали. Музыка оборвалась… и в тот же миг зазвучала снова, сама по себе, без оркестра, без дирижёра. Как будто кто-то невидимый продолжал танец.

Я стоял в стороне, наблюдая. Не вмешивался. Не имел права. Это был их финал. Их «Осколки вечности».

Когда свет ослепил всё вокруг, я увидел, как Лаэн, вышел из зеркала. Просто шагнул. Без сопротивления. Его руки дрожали, глаза были пустыми. Он упал рядом с ней на колени, обнял её мёртвое тело, уже безжизненное, фарфоровое, хрупкое, как зимний сон. И проклятие сработало. Побочный эффект, о котором никто не знал. Всё, что было связано с зеркалами, должно было умереть.

Трещины побежали по полу, по стенам, по самому воздуху. Стеклянные панели, колонны, балюстрады — всё пошло по швам. Академия дышала последним вздохом.

Люди бежали. Те, кто ещё минуту назад аплодировал, теперь падали, прикрывая головы от падающих плит. Мадам кричала, но её голос утонул в грохоте.

Я видел, как свет гаснет в глазах Лаэна. Он не сопротивлялся. Просто лег рядом с ней, лицом к её остывшему телу, и закрыл глаза. Словно заснул.

Навеки.

А потом всё рухнуло. Сцена, потолок, колонны, зеркала — весь блестящий, величественный мир искусства рассыпался в прах. И снег… снег полетел с неба, проникая сквозь дыры в крыше. Он лёг на руины, на пепел, на два неподвижных тела.

Через несколько дней, когда пепел остыл, люди пришли. Слуги, стража, те, кто ещё помнил Академию живой. Они копались в обломках, искали хоть что-то — тело, память, объяснение.

И нашли. Только один пуант. Белый, с тонкой лентой, припорошенный пеплом. И рядом — фарфоровую руку. Треснувшую, но всё ещё изящную. Как будто даже смерть не смогла отнять у неё грацию.