Унесенные морем - Бет О'Лири Страница 62

Сглатываю комок в горле. Легко могу представить себе Зика младшим ребенком в семье, который старается всем угодить и быстро перебирает ножками, чтобы не отстать от остальных. От этого мне становится немного грустно.

— Расскажи о маме. Какая она?

— Она… она классная. Хорошая. Она желает мне самого лучшего.

Ему явно не по себе – думаю, от моего вопроса, а не из-за раны. Я жду.

— Но мы довольно часто цапались, – наконец признается он.

Зик начинает рассеянно поглаживать мою руку, и я даже не уверена, что он сам это осознает. Мне становится немного стыдно, когда я замечаю, что каждое движение его пальцев отдается у меня внизу живота.

— Я был классическим трудным подростком. А мама такая… не знаю, мама-вертолет. Всегда нависала надо мной, подталкивала. Она была ученым, пока не вышла на пенсию, – изучала клетки растений. У нее была очень сложная работа. И мир она видит в черно-белой гамме, а я какой-то… серый, понимаешь?

Склоняю голову набок. Вообще-то, я понимаю, о чем он. Я помню, как мне было трудно дать какое-то определение Зику, когда впервые увидела его в пабе, с его взглядом умудренного жизнью человека, цепочками на шее и книгой по психологии в руках.

— Мне кажется, я стал для нее довольно сильным разочарованием, – продолжает он. – Но она старалась быть максимально терпеливой со мной. Вообще, она была хорошей мамой.

— Была?

Зик открывает глаза и смущенно говорит:

— Ой, прости. Она и сейчас хорошая мама. Сам не понимаю, почему так сказал.

Я тоже начала думать о людях в прошедшем времени. Трудно представить себе мир за границами этой лодки.

— Мне было всего четыре, когда родители разошлись, так что я почти не помню папу дома – он всегда жил в плавучем доме, – добавляет Зик.

Интересно, каково ему сейчас снова оказаться на этой лодке? Странное чувство, наверное. И как это – помнить своих родителей только в разводе? Мой папа ушел от нас, когда мне было семь. Я несколько раз была в гостях у него и его новой девушки, но потом все решили, что лучше мне прекратить к ним ездить. В моих глазах он прошел путь от отца, который жил со мной, до человека, который присылал мне по почте подарки, потом открытки, а потом… ничего. Несложно понять, как это все повлияло на мою жизнь, – каждый раз, когда от меня или от Пенни уходил очередной парень, я еще сильнее убеждалась, что в трудной ситуации нельзя рассчитывать на поддержку мужчины.

— До сих пор не могу понять, почему он оставил лодку мне, а не Джереми, – продолжает Зик, – но сразу после того, как подлинность завещания была подтверждена и мне исполнилось восемнадцать лет, я приехал в Гилмут, продал лодку, напился и на следующее утро уехал, не оглядываясь.

Мне в голову приходит мысль:

— Ты, наверное, встречался с моей мамой, если продавал ей лодку? – говорю я, перекладывая мокрую косу на другое плечо. Футболка под ней намокла и прилипла к коже, приятно холодя в полуденный зной.

Зик смотрит на меня. Золотисто-карие глаза на солнце почти оранжевые, огненные.

— Ну да, наверное, мельком. Мы встретились в порту. Я не помню ее имени, но ей было… лет пятьдесят с чем-то? У нее была прикольная шапка, такой розовый берет.

На глаза наворачиваются слезы, и я моргаю, пораженная тем, как быстро нахлынули эмоции. Мамы нет уже больше четырех лет, и уже минимум полгода я не плакала при воспоминания о ней. Вытаскиваю ладонь из-под руки Зика и тру глаза.