Жена Альфы - Клара Моррис Страница 64

Это прозвучало как новый приговор. Я была его собственностью настолько, что даже мое исцеление стало его личной прерогативой, его долгом. Никакой помощи извне. Только он и моя боль.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я, глядя в потолок. Это была не попытка ранить. Констатация факта, который я сама себе только что осознала.

Я ждала вспышки. Холодного гнева. Ничего.

— Знаю, — ответил он так же тихо. И в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Было то же странное, тяжёлое принятие. — Это твоё право.

Он снова замолчал, его взгляд скользнул по моей шее, и я увидела, как его челюсть напряглась. Он вспомнил. Свой звериный укус. Свой позор.

— Кто вёл тебя вниз? — спросил он снова, и на этот раз в вопросе прозвучало стальное нетерпение. — Имя.

Сердце ёкнуло. Анна. Сладкая улыбка, притворная забота. Но сказать её имя… это всё усложнило бы. В прошлом она была частью его мира. Частью, которую он терпел.

— Я сказала. Сама виновата, — упрямо повторила я, закрывая глаза, отрезая его взгляд.

Я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился от подавляемой ярости.

— Я узнаю, — прозвучало над моим ухом, тихо и смертельно опасно. — И когда узнаю… они будут молить о смерти, которую я им дам. За то, что подсунули тебя мне в ту ночь.

В его словах «подсунули тебя» прозвучало странное сочетание — и ярость на предательство, и что-то вроде… признания, что я была не просто вещью. Что в той ситуации была ценность, которой рискнули.

Я ничего не ответила. Пусть думает, что хочет. Пусть ищет. Мне было всё равно. Всё, чего я хотела, — чтобы боль утихла. Чтобы эта комната перестала пахнуть лекарствами и несвежим воздухом. Чтобы я могла забыть.

Я услышала, как он отходит к окну, смотрит во двор. Его спина, прямая и напряжённая, казалась иной. Не просто сильной, а отягощённой. Бременем произошедшего. Бременем этой новой, невысказанной ответственности за меня.

— Три дня, — сказала я в тишину, вспомнив. — Я была без сознания три дня.

— Да, — подтвердил он, не оборачиваясь.

— А ты? —спросила я, сама не зная зачем.

Он обернулся. Его лицо было усталым, с тёмными кругами под глазами.

— Я был здесь, — коротко бросил он, как будто это объясняло всё.

И это объясняло. Он не спал. Он охранял. Он наблюдал. Не из нежности. Из одержимости. Из чувства долга хищника, который ранил свою добычу и теперь не отойдёт, пока не убедится, что она не умрёт.

Он подошёл к двери.

— Будут приносить еду. Ты будешь есть. Всё. — Это был приказ. Последний на сегодня.

— И если я не смогу? — бросила я ему в спину.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Сможешь. Потому что иначе не выживешь. А ты… ты борешься за жизнь. Я это вижу.

И он вышел, оставив меня в одиночестве с этой страшной правдой. Он видел во мне то, чего, возможно, не видел раньше — не просто слабость, а волю к жизни. И, кажется, это его и бесило, и заставляло уважать. А ещё больше — цеплять.

Я осталась одна. Боль вернулась, заполнив собой вакуум после его ухода. Я повернулась на бок, скорчившись калачиком, стараясь найти положение, в котором бы не ныло всё сразу. И поймала себя на мысли, которая проскользнула, как холодный нож: он был прав. Я буду есть. Я буду пить. Я буду терпеть эту боль. Потому что хочу жить. Даже после всего этого.

И в этом горьком, унизительном осознании была моя единственная, крошечная победа. И моё самое большое поражение.