Между строк - Коллин Гувер Страница 64

Я отодвигаю табурет и встаю.

— Это же хорошо, да? Раз тебе назначили химиотерапию, значит, надежда на выздоровление еще есть?

Мама качает головой.

— В данном случае химия не для этого, Лейк. Врачи просто пытаются облегчить мою боль. Больше они ничего сделать не могут.

От ее слов у меня подкашиваются ноги. Я падаю на диван, хватаюсь руками за голову и плачу. Удивительно, сколько в одном человеке помещается слез. После смерти отца я так много плакала, что начала опасаться за собственные глаза. У меня началась паранойя. Я спросила у Гугла: «Что будет, если много плакать?» Оказалось, рано или поздно человек все равно засыпает – мозг отключается, чтобы тело отдохнуло и восстановилось. Так что навредить себе плачем нельзя.

Я беру салфетку и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать слезы. Как же надоело плакать! Сколько можно!

Мама садится рядом, обнимает, и я прячусь в ее объятиях. Душа так болит за нее. За нас. Я вцепляюсь в нее покрепче, боясь разжать руки, боясь отпустить. Я не могу ее отпустить!

В конце концов она начинает кашлять и отстраняется. Я в ужасе смотрю, как она задыхается. Господи, как я раньше не замечала? Она тяжело больна! Щеки ввалились еще сильнее, волосы поредели. Я с трудом ее узнаю. В последнее время я была так поглощена своими невзгодами, что не замечала, как болезнь забирает ее буквально у меня из-под носа!

Наконец приступ кашля проходит, и мама возвращается за стойку.

— Сегодня вечером мы обо всем расскажем Келу. Бренда приедет в семь. Она хочет быть с нами, потому что ей предстоит стать его опекуном.

У меня невольно вырывается смех. Что?!

— В смысле – опекуном?

Она смотрит на меня с укором, будто в данной ситуации это я веду себя неразумно.

— Лейк. Ты еще учишься в школе, скоро поступишь в университет. Я не хочу, чтобы ты чем-то жертвовала. Слышишь? Не хочу. У Бренды есть дети, есть опыт их воспитания. Она сама предложила. Да и Келу она нравится.

Ну все. Это последняя капля.

Мамины слова вызывают во мне бурю эмоций. Я окончательно выхожу из себя.

Встаю, хватаю стул и с такой силой швыряю его об пол, что у него отлетает сиденье. Мама вздрагивает. Я подлетаю к ней и, тыча пальцем ей в грудь, ору изо всех сил, до боли в горле:

— Она не получит Кела! Ты не отдашь ей моего брата!!!

В попытке меня успокоить мама кладет руки мне на плечи, но я вырываюсь.

— Лейк, прекрати! Хватит! Ты еще школьница! Что мне остается? У нас никого больше нет! – Я бегу к двери, она – за мной. – У меня никого больше нет, Лейк!

Я распахиваю дверь и, обернувшись на пороге, выпаливаю:

— Ты ничего ему не расскажешь! Ничего, ясно?! Не вздумай ему рассказывать!

— Он должен знать, – плачет мама. – Должен!

Она идет за мной по дорожке. Я не останавливаюсь.

— Ступай домой, мама! Хватит с меня разговоров! Если хочешь, чтобы я вернулась, ничего ему не говори!

Я влетаю в дом Уилла и хлопаю дверью у нее перед носом, чтобы не слышать рыданий. Бегу в спальню, падаю на кровать и – нет, не плачу даже, а кричу, воплю, вою от отчаяния.

Никогда не пробовала наркотики. Даже спиртное не пробовала – если не считать глотка вина из маминого бокала, когда мне было четырнадцать. Не то чтобы я трусиха или слишком правильная… Если честно, мне просто ни разу не предлагали. В Техасе я на вечеринки не ходила и никогда не оставалась с ночевкой в дурных компаниях. По пятницам – футбол, по субботам папа водил нас в кино или в кафе. В воскресенье я садилась за уроки. И так каждую неделю.