Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 65

— Сколько есть?

— Четверо.

— Хватит, если не ставить всех рядом. Один у входа, один у детской комнаты, двое на регистрацию. Еще нужен человек, который будет просто смотреть на зал и ловить проблемы до того, как они станут громкими.

— Кто?

Я посмотрела на план.

— Я могу.

Павел поднял глаза.

— Уверены?

Нет.

— Да.

Он не стал проверять мое «да» на прочность.

— Хорошо. Тогда доработайте схему со Светой.

Я уже собиралась встать, когда он сказал:

— И еще. У вас в анкете указана фамилия Царева, в резюме — Жданова через косую черту. Как вас записывать в рабочих документах?

Вопрос был обычный.

Но у меня внутри снова что-то сжалось.

Фамилия.

Та самая, которая двадцать лет была защитой, пропуском, клеткой, чужой силой на моем лице.

Юридически я пока была Царевой.

Но каждый раз, когда меня называли Марией Сергеевной Царевой, я чувствовала не себя, а женщину в темно-синем платье у камина.

— По документам пока Царева, — сказала я. — Внутри команды можно Маша Жданова?

Павел кивнул.

— Можно. Я предупрежу администратора, чтобы в пропуске пока было по паспорту, а в рабочем чате — как вам комфортно.

Комфортно.

Еще одно слово, которое раньше казалось мелочью.

Я вышла из переговорной с листами и неожиданным ощущением, что меня не переименовали против воли.

К концу дня ноги гудели, голова шумела, глаза устали от таблиц. Я почти ничего не сделала идеально. Зато сделала много настоящего.

Перед уходом Света вручила мне папку.

— Домашнее чтение. Регламенты, контакты, список партнеров, типовые заявки. Не надо учить все за ночь, а то завтра будете ненавидеть нас и себя.

— Уже поздно.

Света рассмеялась.

— Нормально. Значит, приживетесь.

Я вышла из фонда в половине седьмого. На улице темнело. Снег превратился в мокрую крупу, фонари размазывались в лужах. Я стояла под козырьком, держала папку под пальто и вдруг поняла, что устала иначе.

Не как после приемов Александра.

Там усталость была пустой. Я могла весь вечер улыбаться, контролировать, сглаживать, а потом лежать ночью с открытыми глазами и не понимать, куда делся день. Сегодня усталость была тяжелой, но внутри нее была маленькая косточка смысла.

Мне заплатят за этот день.

Не сразу, не много, не наличными в конверте. Но заплатят.

За то, что я пришла. Ошибалась. Исправляла. Звонила. Думала. Решала. Была полезной не как приложение к фамилии, а как человек.

Телефон завибрировал.

Я достала его и увидела сообщение от Олеси.

«Как первый день?»

Я улыбнулась прежде, чем успела испугаться.

Написала:

«Устала. Ошибалась. Кажется, не выгнали.»

Ответ пришел быстро:

«Это уже успех.»

Потом еще одно:

«Папе не говорила, где именно. Но он спрашивал.»

Я долго смотрела на экран.

Потом набрала:

«Спасибо, что не сказала. Если спросит снова, можешь сказать, что это мой вопрос.»

Олеся ответила:

«Он скажет, что я покрываю тебя.»

Я написала:

«Тогда скажи, что ты не мой секретарь и не его разведка.»

Пальцы замерли.

Слишком резко?

Но через минуту пришло:

«Ха. Попробую.»

Ха.

Маленькое, почти детское.

Я прижала телефон к груди на секунду.

Дома меня ждали гречка, гудящий кран и папка с документами от Мокеева. Но впервые за все эти дни я шла к остановке не как женщина, которую выгнали из прежней жизни, а как человек, который возвращается после работы.

На второй день я опоздала на семь минут.