Подменная невеста графа Мелихова - Лина Деева Страница 67

До полуночи оставалось около трёх с половиной часов.

Трудно сказать, была ли скучна повесть о незаконнорождённом сыне, или Черногорцеву в принципе не терпелось приступить к осуществлению плана, но он то и дело отвлекался от чтения. Поглядывал на часы, прислушивался к усадебным звукам, прикидывал, не начать ли пораньше. Кругом же стояла тишина, столь полная, что казалось, будто уши заткнуты ватой. И именно потому Черногорцев невольно вздрогнул, услышав звук.

Тихое поскребывание, словно мышь в стене.

Он недовольно поморщился: вот же барыня! И впрямь до разрухи дом довела! А могла бы сыром в масле кататься, умей использовать данное имению от природы.

Снова поскреблись — теперь понятно, что в углу, — и Черногорцеву захотелось что-нибудь бросить в ту сторону. Однако он себя остановил: нечего шуметь без толку. Убрал книгу в саквояж и занялся заранее расставленными по полу свечами.

Вскоре комнату осветила дюжина толстых восковых свечей, придавая ей таинственный вид. Черногорцев погасил более ненужный фонарь, поправилпирамидки из шести минералов и окинул картину придирчивым взглядом. Жаль, что он позабыл раздобыть ладан, но в целом гексаграмма выглядела вполне эзотерично.

«Без пяти одиннадцать. — Черногорцев сверился с часами. И вдруг нахмурился: — Подождите. В прошлый раз они столько же показывали!»

Потряс часы, поднёс к уху: так и есть, стоят! А ведь заводил он их аккуратно и ежедневно, и сегодняшнее утро не было исключением. Неужели вздумали сломаться?

«И как же теперь понять, что пора?» — Разумеется, спектакль не был привязан ко времени, но начало в полночь было бы самым эффектным.

Снова заскреблась мышь (уже в другом месте), и до слуха долетело приглушённое: «Бом-м! Бом-м! Бом-м!»

Он машинально сосчитал удары: двенадцать. Значит, можно приступать, вот только почему раньше не было слышно боя часов?

«Неважно».

И Черногорцев полез в саквояж за «завывающей трубой».

Её устройство он подсмотрел в театре, куда на несколько месяцев специально устроился работником сцены. Немного доработал под свои нужды, и вуаля! Теперь с виду обычная дудка могла издавать вой разной степени душераздирающести.

Черногорцев сел на стул, приложил дудку к губам и издал пробное завывание, пока тихое.

Идеально.

Он дунул посильнее и специально оборвал вой на полузвуке. Немного выждал, набрал в грудь побольше воздуха, но не успел дунуть в дудку, как услышал приглушённое «У-у-у-у!».

«Это ещё что такое?»

Черногорцев уставился на инструмент в руке, а где-то (как будто за стеной) уже явственнее завыло:

— У-у-у!

«Так у них всё же есть собака! — сообразил Черногорцев. — Ладно, возьмём другой инструмент. А то спишут всё на неё, и эффект смажется».

Разумное и будничное объяснение отчего-то прозвучало фальшиво, но Черногорцев решил не обращать на это внимание. Убрал дудку, но только задумался, что взять следующим: «стучалки» или «хохотун», как что-то ударило в окно.

Негромко и дробно, словно горсть песка кинули, но Черногорцев едва на месте не подпрыгнул от неожиданности. Резко обернулся и увидел в чёрном стекле отражение комнаты: горящие свечи, стул, себя…

Внезапно лицо оконного доппельгангера исказилось и превратилось в жуткую рожу висельника: опухшую, с выпученными глазами и вывалившимся изо рта толстым языком.