Жестокие чувства - Агата Лав Страница 70

Но я не позволяю этому случиться. Я освобождаю свое запястье и сажусь обратно на сиденье, отводя взгляд. Внутри все еще бьется адреналин, и слова вырываются почти срывающимся голосом.

— Что происходит, Герман?

— Это был единственный выход.

— Не сомневаюсь. Но… ты хотел подыграть Лебедеву? Позволить ему допрашивать тебя? Зачем тогда все это?

Герман переводит взгляд в другую сторону, напряженно сжимает челюсти. Не успевает ответить, один из охранников стучит в перегородку и что-то говорит. Герман быстро переключается, говорит коротко и жестко по-английски. А я вдруг чувствую, как становится жарко от перегретого металла, словно в машине неисправен кондиционер.

— Мы не можем сразу выехать из Турции, – раздается голос Третьякова, когда он вновь обращается ко мне. – Нужно подготовить документы, убрать хвосты. Пока придется залечь на дно.

Я больше не задаю вопросов. Вижу, как в окнах мелькают зеленые склоны, редкие сосны, а потом – низкие постройки, окрашенные в светлый бежевый цвет. Время тянется, но в конце я догадываюсь, что мы приезжаем в какой-то спортивный лагерь. Где-то натянуты канаты, висят сетки, но все запечатано, законсервировано. Площадку только готовят, сверкает пластиковая упаковка от тренажеров, в другом углу сложены ящики с плиткой.

— Тут безопасно, и пара комнат уже готова, – произносит Герман, когда мы входим в один из корпусов. – Нас не будут искать здесь в ближайшие дни.

— Это твои люди?

Он кивает.

— Почти. Связи Барковского.

Нас проводят по лестнице, мимо мешков со штукатуркой и свернутых матов, и, наконец, открывают дверь. Внутри оказываются две комнаты. Чистые, по-спартански скромные.

Я встаю в дверях и оборачиваюсь к Герману.

— И надолго мы здесь?

— Пока не могу сказать.

— Понятно. Здесь где-нибудь можно принять душ?

Утром я побоялась раздеваться, пока Роман спал. Я подумала, что, если он проснется и войдет в ванную, мне уже будет не отвертеться от секса. Во всяком случае, без его подозрительных непонимающих взглядов.

— Я покажу, – кивает Третьяков.

Он открывает соседнюю дверь, которая выводит в неуютный коридор, а уже дальше показывается душевая.

— Тут до ремонта еще не дошли, – произносит он и первым заходит внутрь, проверяя небольшие кабинки.

— А полотенце есть?

Я оглядываюсь по сторонам с обреченным видом. Когда стемнеет, тут вообще станет жутко, хоть хоррор снимай.

— Эта нормальная, – сообщает Герман и кивает на третью кабинку в ряду, после чего стаскивает через голову свою черную футболку. – Я переодевался в фургоне, она свежая.

Он протягивает мне свою одежду вместо полотенца. Я мажу взглядом по его оголенному торсу и замечаю свежие ссадины. Все-таки ему тоже досталось. Не так сильно, как Барковскому, лицо у него чистое, но пару крепких ударов по телу он получил.

— У тебя хоть ребра целы? – спрашиваю, вытягивая футболку из его длинных крепких пальцев.

— Будет время на доктора – проверю.

— Давай я взгляну.

Герман качает головой и делает шаг, отходя в сторону и показывая, что я вообще-то хотела принять душ, а не рассматривать его раны.

— Лучше не надо, – произносит он.

— Почему?

— Потому что если ты сейчас дотронешься до меня, я сорвусь, – отвечает он хрипло, глядя прямо в глаза. – Я охереть как хочу тебя, Лина.

— Думаешь, это звучит как комплимент?