Город, который нас не помнит - Люсия Веденская,Катя Рут Страница 71

— Это как… книга памяти, — прошептала она. — Она вела ее втайне. Писала, чтобы… чтобы никто не забыл.

Лукас кивнул, его взгляд стал стеклянным. Он знал, что чувствует Эмми. Это был не просто документ — это был хрупкий, но отчаянный протест.

— Это все... слишком точно, — сказал он. — Она знала, кто кого убил. Откуда?

Эмми медленно покачала головой.

— Она жила рядом с этим. Видела. Слышала. А может, кто-то рассказывал ей. Может, Данте. Или другие женщины. Или она сама искала. После Альдо она не могла остановиться…

На одной из страниц, более аккуратно написанной, значились слова:

«Когда тебе больно — ты хочешь знать, почему. Когда ты знаешь — ты не можешь молчать. Если я когда-нибудь исчезну — найдите эту книгу. И знайте: я не замолчала. Я просто ушла раньше».

Эмми закрыла дневник, прижав его к груди. Долгое молчание повисло между ней и Лукасом.

— Она не просто писала о мертвых. Она делала их живыми снова, — прошептала она. — Это… невероятно.

— Это опасно, — сказал Лукас, глядя на нее. — Но и невероятно важно.

Она посмотрела на него. В его глазах читалось то же, что и в ее: благоговейный страх, уважение и что-то еще. Тихое понимание, что теперь они несут эту память дальше.

Они пролистали еще десятки страниц. Все то же — имена, даты, причины смерти, адреса. В середине дневника, на 1926 году, почерк Анжелы был все еще уверенным. Она писала страстно, с болью, будто каждую смерть ощущала своей.

«Карло Спинелли, 30 лет. Убит на пороге собственного дома. Полиция утверждает — грабеж. Жена не верит. Я — тоже нет».«Эрнесто Романо. Исчез. Последний раз видели на складе на Саут-стрит. Никто не искал. Его мать жила на Пелл-стрит. Плакала, когда я пришла».«Анна Бьянки. Умерла при родах. Муж — в бегах после стрельбыв баре Мурра. Совпадение? Нет».

Но начиная с 1927 года, дневник начал меняться. Тон становился сухим и бесстрастным. Отдельные строчки теряли эмоции. Будто Анжела уставала — или пыталась отдалиться от боли.

Почерк остался тем же, но строчки будто потеряли голос. Как будто сама Анжела с каждым годом тускнела, уставала, теряла себя в бесконечной череде смертей. В ее словах больше не было ярости — только молчаливое фиксирование. Будто она уже не пыталась что-то донести, а просто вела счет.

Эмми пролистнула еще — теперь заметки стали еще короче, как записи бухгалтера:

«Даниэле Ферреро. 25 лет. Пуля в грудь. Свидетелей нет».«Мария Луккези. Утонувшая. Восточный берег. Утром. Никто не искал».«Джованни Пицци. Пропал. 10 декабря. Мать говорила — что-то знал. Больше никто не говорил».

К 1928 году заметки стали совсем короткими. Почти без деталей. Все чаще — одно имя и дата. Без адресов. Без комментариев.

«Луиджи Боско. 14 марта».«Антония Летта. 2 апреля».«Николо Джанетти. 19 июня».«Франческа Риццо. 3 сентября».

Эмми остановилась.

— Это уже совсем похоже на тот дневник, который дал мне дед, — сказала Эмми тихо. — Только сухая информация. Без боли. Без объяснений. Будто...

— Будто она устала, — закончил за нее Лукас. — Или поняла, что никто не слушает.

Эмми не ответила. Она медленно провела рукой по краю страницы, словно по чему-то хрупкому. Последние записи — совсем краткие, почти шифр.

И в какой-то момент — резкий сдвиг. Последняя полная запись:

«Витторио Манфреди. 21 октября. Зарезан в переулке. Никто не вызвал врача. Полиция прибыла через два часа. Закрыли дело как пьяную драку».