Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз Страница 72

— Дверь в душ тоже?

— Если начнёшь падать, да.

Я смотрю ему в глаза и говорю твёрдо:

— Я не собираюсь падать.

— Сегодня в тебя стреляли.

— Я в курсе, была на месте происшествия.

— Значит, спор закончен.

Я усмехаюсь, и щёку сразу тянет болью.

— Ты правда думаешь, что можешь закончить спор одной фразой?

— С тобой нет.

— Прогресс.

Он смотрит на меня дольше, чем нужно. В этом взгляде нет привычного голода — есть проверка, подсчёт дыхания, поиск трещин, через которые я могу рассыпаться. Нокс будто заранее решает, чем их закроет.

— Я не сломалась, — говорю я тише.

Его пальцы касаются моего запястья — коротко, почти осторожно.

— Я вижу.

— Тогда перестань смотреть так, будто я умру, если моргну.

— Не могу.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к лестнице.

Дом Нокса дорогой, но меня этим не удивить. У моих родителей тоже есть мрамор, охрана, картины и лестницы, на которых можно снимать рекламу духов. Только здесь всё выглядит так, будто красоту выбирал человек, которому плевать на красоту: дорого, чисто, удобно для наблюдения. В каждом углу смысл, и этот смысл не про уют.

На втором этаже пахнет деревом и чем-то холодным. Нокс идёт рядом, хотя мог бы впереди. Я замечаю и молчу — у него сегодня редкий приступ почти человеческого поведения, пугать нельзя.

Он открывает дверь своей комнаты, и я вхожу первой. Комната большая, с широкими окнами, тяжёлыми шторами и кроватью, на которой можно совершить пару ошибок и ещё останется место для морального кризиса. Вдоль стены тёмные шкафы, на тумбе часы, книга и нож. У нормальных людей у кровати вода, у Нокса — предмет, которым можно вскрыть горло.

— Миленько, — говорю я, кивая на нож. — Очень по-домашнему.

— Привычка.

— У тебя все привычки выглядят как пункт обвинения.

Он проходит к окну, проверяет замок и касается маленькой панели у стены. Шторы двигаются и закрывают стекло, комната сразу становится теснее, хотя места здесь больше, чем в моей спальне.

— Ванная там, — он показывает на дверь слева. — Полотенца в шкафу. Одежду принесу.

— Я могу попросить кого-то привезти мои вещи.

— Позже.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— Нокс.

Он смотрит спокойно, и это бесит сильнее крика.

— Сегодня нет.

— Ты хочешь, чтобы я ходила в твоих футболках, потому что это удобно для твоего контроля?

Его взгляд опускается на ткань, которая висит на мне слишком свободно.

— Да.

— Спасибо за честность. Отвратительно, но честно.

Он достаёт из шкафа чистую футболку и мягкие штаны, кладёт на край кровати. Движения точные, без лишнего шума — у человека, который умеет убивать, даже одежда ложится как улика.

— Дверь не закрывай до конца, — говорит он.

— Я помню: киллер в сливе, обморок, трагедия.

— Сэйдж.

Я беру одежду и бросаю через плечо:

— Попробуешь войти без стука — воткну твой декоративный нож в матрас. Предупреждаю, потому что я вежливая.

— Матрас дорогой.

— Будет повод купить новый. Ты же богатый.

Он почти улыбается, и я ухожу в ванную, пока не начала улыбаться в ответ.

В ванной свет мягкий, зеркало огромное, пол тёплый — всё дорого и безлико. Я кладу одежду на край раковины и смотрю на себя. Повязка белеет на щеке, кровь у края подсохла тонкой линией. Я осторожно снимаю её, и кожа тут же отзывается болью. Три шва. Всего три. Смешное число, если думать о том, что пуля могла войти выше, глубже, могла забрать глаз.