Жестокие чувства - Агата Лав Страница 73

Я отвожу волосы назад, чтобы надеть футболку. Но ткань быстро намокает и застревает, спутываясь на теле.

— Либо, – произносит Третьяков. – Ты не договорила.

— Либо вдовой, Герман, – выдыхаю, поднимая лицо и заглядывая в его темные глаза. – Я не хотела хоронить тебя. Я бы не пережила… Поэтому я решила исчезнуть из твоей жизни, пока не поздно.

— Было поздно, Лина. Мы уже вросли друг в друга.

Я прикрываю глаза с усталым выдохом.

Зачем он это говорит?

Говорит то, что я и так знаю, но хочу отрицать до последнего…

Мне было намного проще, когда я убедила себя, что Третьяков холодный тиран, и точка. И нет больше ничего. Я постаралась выкинуть из памяти все моменты, когда он говорил что-то, что западало прямо в сердце. Когда он показывал свою уязвимость.

— Я помню разговор, о котором ты говоришь, – добавляет Герман. – Я вспомнил его всего пару дней назад. Прошлое вернулось ко мне не сразу, а приходит постепенно. Вспышками. И приходит до сих пор.

— Это нормально. Так и должно быть.

— Да, поэтому я помню, что сказал тогда, что ты тоже не умеешь любить и тебе нужны яркие эмоции, чтобы хоть что-то чувствовать. Но это не главное. Главное, что я еще сказал, что ты можешь учиться на мне.

Он опускает ладони и помогает мне одернуть футболку, с которой я все никак не могу справиться.

— Ты зря стерла этот разговор из моей памяти, – произносит он медленно и тихо. – Если бы я помнил о нем, я бы ничего не сделал тебе. Я ведь сам разрешил тебе, дал чертов карт-бланш… Я даже не имею права злиться на тебя.

— Но ты злишься.

— На себя, – поправляет он. – И злость слишком слабое слово, все намного хуже.

Он усмехается и вдруг сжимает ладони на моей талии. Я так ярко чувствую его прикосновение, что зажмуриваюсь и не представляю, что делать со своей чувствительностью. Я столько раз думала о том, что знаю его натуру и его спусковые крючки. Но он ведь тоже знает. Он знает так много, что мне за мгновение становится нечем дышать.

— Герман…

Его срывает. В следующую секунду его ладони обхватывают мое лицо, он резко приближается, и прежде, чем я успеваю договорить, его губы накрывают мои.

Горячо. Ярко. Безжалостно.

Он целует меня так, будто этим поцелуем хочет стереть два года разлуки. В каждом его движении – злость, страх, вина и невыносимая мужская голая жажда.

А я… я не отталкиваю. Я все еще зла, все еще не чувствую твердую землю под ногами, но все равно целую его в ответ с тем же упрямым отчаянием, будто это единственное, что сейчас поможет мне уцелеть.

Глава 22

Я не замечаю, как оказываюсь в другой комнате. Герман возвращает меня в импровизированную спальню. Он на секунду отрывается от меня, когда пиликает его сотовый, и этого хватает, чтобы я хоть чуть пришла в себя. Я потерянно смотрю на то, как Третьяков скрипит зубами, но отвечает на звонок. По его лицу видно, что это важно. А я получаю передышку и отодвигаюсь от него, забираясь в центр кровати. Провожу ладонями по лицу, чувствуя жар на щеках, и одергиваю футболку, чтобы она хоть немного прикрыла бедра.

Где моя одежда?

Осталась в душевой?

Черт…

Надо быть бережливее. Не думаю, что здесь найдется еще хоть что-нибудь моего размера. Вокруг одни мужчины.

— Мне пора, – бросает мне Третьяков и толкает дверь, правда следом задерживается в проеме, прикладывая сотовый к груди. – Тебе что-нибудь нужно? Я скажу, принесут.