Запретная. Моя - Элла Савицкая Страница 74

Но мама не отвечает. Только утыкается лицом в подушку, выворачивая меня своей болью наизнанку.

Протягиваю дрожащую руку и убираю у нее с лица волосы.

От того, какая она горячая меня и самого бросает в жар.

Трогаю лоб. Кипяток.

Блядь.

Говорил же – к врачу надо было давно идти!

— Батя! – ору не своим голосом, только сейчас вспомнив, что он должен быть дома.

В ответ тишина. Не дома.

Логически можно было догадаться, конечно, раз он не с ней, но сейчас я и логика далеки друг от друга.

— Ммм, – корчится от боли мама.

— Потерпи мам, скорая едет. Терпи.

Сжимаю кулаки и челюсти, усевшись перед ней на полу.

Если бы хоть знать как помочь или ослабить боль, я бы всё сделал.

Где мать их эти врачи, когда они так нужны? Мысленно ору, а внешне покачиваюсь вперед – назад, сцепив на коленях руки.

— Ты главное держись, мам.

Смотреть на неё сродни пыткам. Внутри спазм за спазмом прохватывает в ответ на её страдания.

Вот когда нужна машина. Я бы уже сам её отвез.

Встаю, меряя шагами комнату. Чувствую себя загнанным зверем. Когда нужно действовать, а я не знаю блядь как.

Когда наконец за забором раздается звук клаксона срываюсь к двери.

Босиком несусь к калитке.

— Что так долго? – рявкаю, пока врачи идут за мной.

— Ты погоду видел, парень? Скажи спасибо, что вообще доехали!

Быстро входим в дом.

— Туда, – веду за собой в спальню.

Врач подходит сразу к кровати, осматривает маму. Я отхожу, чтобы не мешать. Из угла слежу за всем, а кажется будто на экране телевизора всё происходит. Нереально. Не с нами.

— Как давно острая боль?

— Час, – только и может ответить мама.

— Час!? Что ж ты тянул – то, а? – с укором смотрим на меня врач, – тут время идет на минуты. У нее давление падает, – бросает напарнику. – Быстро, на носилки. Похоже на прободение или перитонит.

— Чего?! – у меня всё внутри обрывается.

Пока они перекладывают маму, я стою в проходе, вцепившись в косяк. Колени ватные. Мир рассыпается кусками.

— Ты с ней? – спрашивает врач на выходе.

Киваю.

— Тогда надевай куртку и вперёд. В приёмный покой на срочную операцию.

Хватаю куртку. Телефон в карман. Иду за ними как на заклание.

Поездка в скорой – словно в тоннеле. Мама лежит рядом, вся белая, глаза прикрыты. Я не отрываю от неё взгляда. Слышу гул сирены, но будто через подушку.

Все происходит так быстро, что я не успеваю реагировать.

В больнице нас встречают, забирают маму на каталке. Я мчусь за ними до самого конца коридора, но перед дверьми в операционную меня останавливают.

— Дальше нельзя. Жди здесь.

Остаюсь стоять, как вкопанный. Облокачиваюсь на холодную стену и сжимаю кулаки до боли. Сердце стучит с таким усердием, будто сейчас отрубится. А ему нельзя. Мне нельзя. Я матери нужен.

Нажав кулаками на глаза, давлю рвущийся наружу вой.

Какой—то гребанный пиздец. Непроходящая адская полоса в жизни, которую я не пересекаю, а иду по ней вдоль. И сколько еще идти, один Бог знает.

Если он есть вообще, этот Бог. Раньше я верил, а потом перестал. Потому что надеяться приходится только на себя. Ни помощи, ни надежды. Ни хрена от других не приходит.

Сколько я сижу на стуле в коридоре, не знаю. Ощущение, будто прошла вечность. А это подвешенное состояние как медленная мучительная смерть.

Вытягивает из меня нервы один за другим. Встаю, не в состоянии просто сидеть сложа руки. Еще и отцу никак дозвониться не могу.