Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 74

Но ехать не пришлось. Лев Царев, Левка-Царь, явился собственной персоной.

Счастье, что Маринка успела уйти.

Алена стояла в дверном проеме, обвив его шею руками. Крепко-крепко, не вырвешься.

— Эй! – смеялся Левка. – Пусти, задушишь! Аленький, ну правда, пусти!

Она отпустила.

— Ждал тебя, – сказал он. – Ждал и скучал. А ты? Как отдохнула? Небось шлялась по дискотекам и кабакам, а, признавайся!

Алена кивнула.

— Ну да, танцевала до упадку!

— До упаду! – прыснул Левка. – Эх ты, иностранка!

А потом они закрыли дверь на ключ.

Левка обнял ее и закурил, и тут Алена вспомнила про подарок. Вспомнила, заверещала, вскочила с кровати и бросилась к чемодану, стоящему под кроватью.

— Это тебе, – сказала она, протянув коробочку. – Тебе от меня.

Он удивился, взял коробочку, осторожно открыл ее и, вскинув брови, присвистнул.

— Ничего себе! – пробормотал он. – Ты что, офигела? Такой подарок, Ален! Это ж… недешево!

Алена покраснела от смущения и радости. Ему понравилось!

Левка внимательно разглядывал, вертел в руке, прикладывал и снова разглядывал.

— Класс! – выдал он наконец. – Надо же, и где ты нашла моего собрата? Это же дорого, Аленка! Это ж золото!

Она махнула рукой:

— Разве это важно?

— Не важно.

— Наденешь?

— Еще бы!

Он был все еще ошарашен и, кажется, немного смущен.

Она надела на него подарок, застегнула замочек и повторила:

— Это тебе на память от меня. Чтобы ты меня помнил…

— На какую такую память? – рассмеялся Левка. – Может, мы с тобой проживем долгую счастливую жизнь? Или ты в это не веришь?

Алена молчала, не понимая, что ответить. Она же счастлива, очень счастлива, тогда почему в горле застряли слезы?

— Ну вот, – расстроился Левка. – А я тебе ничего не привез… Правда, там, где я был, ни хрена не было.

— А где ты был? – не надеясь на ответ, тихо спросила Алена.

— Там, где меня нет, – как всегда ответил он. – Зачем тебе знать? Ничего интересного. Был по делам, дела сделал – вернулся. Узнал, когда ты приезжаешь. Думал, пусть выспится, а поутру заявлюсь. Вот и все, Аленка, все дела.

Он усмехнулся и наконец оторвался от подарка.

— Иди ко мне, моя девочка! Иди ко мне…

И только это было важно. Его руки, обнимавшие крепко и нежно. Его губы, шептавшие в ухо какие-то слова, не расслышав которые она просила повторить, а он лишь улыбался, мотая головой, мол – не-а, не повторю, глухая тетеря, Аленькая моя!

Его волосы, щекотавшие ей лицо, грудь, живот. Его шепот и стоны, горячее любимое тело в капельках пота, которые ей хотелось слизать, но она стеснялась…

Ее мужчина. Он ее мужчина. И он любит ее, разумеется, любит! Потому что женщина всегда это чувствует, ее не обманешь, не проведешь. И он сказал про долгую счастливую жизнь. Он это сказал.

* * *

В октябре Алена заболела ангиной. Болела тяжело, два раза вызывали неотложку. Даже пила с трудом, через соломинку. Маринка делала сладкий теплый чай, горячее и кислое доктора запретили.

На третий день Марина сварила ей манную кашу, и она впервые не подгорела.

Алена непрерывно спала: день, ночь, все смешалось. Прибегала Марина, меняла ей ночную рубашку, протирала обмякшую бессильную подругу тряпочкой, смоченной в водке, поила, пыталась накормить. Алена сопротивлялась, а потом сдавалась, с Мариной не очень поспоришь.

Навещала ее и Гавриловна. Принесла банку протертой черной смородины, требуя развести ее в теплой воде.