Развод. Последний танец с бывшим - Виолетта Весна Страница 74

— Поэтому ставил рядом другую партнершу.

Он положил кабель в чехол.

— Да.

— И говорил заказчикам, что я временно не участвую, хотя меня уже не спрашивали.

— Да.

Родион сел напротив. Мы уже обсуждали этот период, но сегодня разговор возник после номера, который доказал: адаптация была возможна. Четыре года назад у нас тоже могли быть варианты. Он просто выбрал один.

— Я хочу сказать это полностью, — произнес он. — После твоей травмы я закрыл тебя от выступлений, переговоров и части решений. Мне было проще отвечать одному, хотя ты могла участвовать. Прошлой зимой я закрыл две группы, даже не поставив вопрос на голосование. В августе начал переговоры с сетью и сообщил тебе только после утечки. Каждый раз называл это ответственностью. На деле я лишал тебя права согласиться или отказаться.

Он говорил без длинных пауз и без красивых формулировок. Называл поступки.

— Я не могу вернуть решения назад, — продолжил он. — Могу открыть документы, изменить доли, уйти с должности и больше не использовать заботу как полномочие. Я это сделаю независимо от того, останемся ли мы только совладельцами. Прощения сейчас не прошу.

Я смотрела на его руки. Они спокойно лежали на коленях. Он не тянулся ко мне и не ждал немедленного ответа.

— Я тоже хочу сказать полностью, — ответила я. — После травмы я требовала, чтобы ты понял мои желания без прямого разговора. Когда ты не понял, начала принимать отдельные решения. Я продала годовые абонементы, потому что знала: если спрошу, ты откажешь. Потом сообщила, что денег хватает, и позволила тебе считать источник обычными продажами. Я использовала учеников, чтобы выиграть спор о группах. И много раз угрожала уйти вместо того, чтобы назвать условие, при котором готова остаться.

— Ты имела право уйти.

— Имела. Но иногда я не собиралась. Хотела, чтобы ты испугался и уступил.

Сказать это оказалось неприятнее, чем признать деньги. Финансовую ошибку можно было положить в таблицу. Намерение напугать близкого человека не становилось чище от точной суммы.

— Я боялся, — сказал Родион. — И поэтому еще сильнее держал управление.

— Получалось эффективно.

— Для разрушения брака — да.

Я невольно улыбнулась. Сухая фраза была похожа на него больше любой исповеди.

— Это не делит вину поровну, — сказала я.

— Нет. Каждый отвечает за свое.

— И не означает, что я готова вернуться.

— Понимаю.

Администратор заглянул в зал и сообщил, что заканчивает закрытие. Я сказала, что мы выйдем через десять минут. Родион убрал камеру в шкаф, я проверила, выключены ли колонки.

У двери он остановился.

— Я рад, что номер получился, — сказал он.

— Я тоже.

— И рад, что танцевал его с тобой.

Вот теперь рабочий разговор закончился. Я могла ответить благодарностью и выйти. Вместо этого осталась.

— Я скучала по тому, как ты слушаешь движение, — сказала я. — Не по старой постановке. По этому.

Родион сделал один шаг ближе. Не коснулся.

— Можно тебя поцеловать?

Он никогда раньше не спрашивал такими словами. В начале нашей жизни поцелуй случился после турнира, когда мы оба были уверены в ответе. В браке вопрос казался лишним. После развода стал единственно возможным.

— Сначала ответь, — сказала я. — Если завтра я откажусь покупать долю, что изменится сейчас?

— Ничего. Поцелуй не дает мне права на сделку.