Бернаут - Виктория Побединская Страница 77

Во всем виновато это место. Оно настоящая аномалия. Потому что днем не знаешь, куда спрятаться от жары, ночью же сводит зубы от холода. Вот нас и притянуло. Я потерла рукой лицо, прогоняя сонливость, и толкнула Бланжа локтем.

— Что? – резко дернувшись, проснулся он. – В чем дело?

— Ты опять храпишь!

— Тебе показалось.

Чего?! А что меня разбудило, в таком случае?

— Хотела бы я сказать, что ты милый, хотя бы когда спишь, но нет. Ты даже ночью не даешь мне жить спокойно! Ты громче, чем мотор твоих дурацких мотоциклов. И тебя, в отличие от них, не заткнуть ничем.

— У меня сломан нос, – пробурчал он обиженно и отвернулся.

— Это не оправдание!

Мы затихли. Бланж снова заснул, а я лежала, глядя на замершие лопасти вентилятора на потолке, и не могла сомкнуть глаз. Солнце над Святым Морем встает ровно в пять пятнадцать. Медленно выползает из-за песчаного горизонта, мягко освещая просыпающуюся пустыню. За пределами кровати было все еще прохладно, и я молча разглядывала спящего Беланже.

Он не был из числа тех парней, с одного лишь взгляда на которых срывает крышу. Но, вот парадокс, им хотелось любоваться. Я сама долго не могла понять, что именно в нем так притягивало: тело, которое состояло из одних лишь мышц, крепкое и сильное, или взгляд, цепкий, как калифорнийская колючка. Нет. Мне понадобилось время, чтобы осознать: всех сводили с ума его внутренняя сила и уверенность. Это то, что не купишь и не нарастишь в зале упорными тренировками. С таким характером нужно родиться. А еще его нужно закалить.

Наверное, впервые в жизни я видела такое количество молодых парней, поднимающихся в шесть утра. Но пустыня Аризоны – беспощадное место. Днем песок нагревается так, что не притронешься, потому команда тренировалась либо ранним утром, либо вечером. Беланже вставал раньше всех и ложился затемно. Уходил с трека последним и отрабатывал все элементы так долго, что от одного лишь просмотра начинала кружиться голова. Когда день был «не наш», трудился в зале или на беговой дорожке. Он был одержимым. И я не могла понять, пугало это меня или притягивало.

Промучившись еще с полчаса, я все-таки тихо выскользнула из постели, надела джинсы и подхватила одну из рекламных толстовок Реми. Ничего такого, никакой романтики. Я не искала его запаха или тепла его тела – мной руководила сухая практичность. К тому же по условиям контракта он обязан был носить только брендированные вещи, а Red Bull выдал ему такой запас, что не перепортить и за год.

Открыв чемодан, достала собственную фотокамеру. «Найди себе занятие», – все еще звучали в голове слова Бланжа. Я понимала: он был прав. Вот только фотографировать тут было особо нечего. Я никогда не увлекалась спортивными съемками, предпочитая искать красоту в людях. Наивно мечтая когда-нибудь повторить путь Энни Лейбовиц или других фотографов, перед объективом которых когда-то раскрыли души многие гении современности. Она всегда говорила: перед тем как снимать, нужно исследовать человека изнутри. Если это актер – посмотреть фильмы, если музыкант – понять песни. Иногда достаточно просто долго наблюдать за чужой жизнью, чтобы отыскать настоящего человека внутри. Того, кто спрятан.

Обернувшись, я бросила взгляд на мирно спящего парня. Хочу ли я узнать тебя ближе, Реми Беланже? Я сама не понимала. Но все равно сменила свой пятидесятимиллиметровый портретник на длиннофокусную оптику, доставшуюся от прошлого хозяина камеры. Наверное, в этот момент и наступило смирение.