Тест на предательство - Лена Елецкая Страница 8

Второй раз я свалилась с простудой, а может, это был грипп — у меня внезапно поднялась температура, а в аптечке нет даже элементарного парацетамола. Я собиралась идти в аптеку сама, ползала в мутном тумане лихорадки, пытаясь натянуть кофту, вспомнить, где бросила сумку. Я бы так и вышла на улицу в пижаме и домашних тапочках, если бы Феликс в этот момент не позвонил.

Тогда, укутав меня одеялами (меня трясло, аж зубы стучали), он поил меня горячим чаем с лекарством и, словно нехотя, но всё же спросил:

— И давно он так?

— Что именно? — не поняла я.

— Самоустраняется?

— Не знаю, я не делала отметок в календаре, — горько усмехнулась я.

Но, честно говоря, уже не могла списывать равнодушие и отстранённость Каховского только на работу. Я не знала, что думать, и просто молча страдала, видя, как он отдаляется. Не знала, что мне делать: искать доказательства измены или просто ждать, когда он сам поставит меня в известность и объяснит, что с нами случилось.

— Думаешь, мне стоит беспокоиться? — смотрела я на Феликса с надеждой. С надеждой, что он скажет: «Нет, всё нормально, с ним такое бывает».

— Думаю, тебе не стоит строить на него планы, — ответил он. — Ты заслуживаешь лучшего. Человека, который будет тебя ценить. Что будет рядом не только когда ему позволяет время, а всегда. Того, кому не всё равно, что важно для тебя, — ответил он, не поднимая глаз.

А может, мне просто надо было, чтобы кто-то сказал это вслух, чтобы возразить.

Я в ужасе покачала головой:

— Нет, нет. Он просто работает. Он закончит этот дурацкий проект, и всё наладится.

Бесфамильный тяжело вздохнул и ничего не сказал. Но он действительно был неправ.

Просвет наступил. Каховский вернулся во всех смыслах. То приезжал с букетом моих любимых пионов, то неожиданно назначал свидание в ресторане, а то и вовсе звонил и говорил, что ждёт меня у редакции.

В один из таких дней, когда я неслась к Паше по вестибюлю и стук моих каблуков конкурировал со стуком моего сердца, от стены вдруг отделилась девушка, которую я уже видела здесь несколькораз.

Я не знала, кого она ждёт, почему здесь стоит. Я просто её запомнила.

Она шагнула ко мне. Я остановилась. Но тут в дверь вломился Каховский.

— Не дождался. Так по тебе соскучился, — сгрёб он меня в объятия.

И я лишь заметила, как девушка отвернулась и торопливо накинула на голову капюшон толстовки, скрывая медные волосы.

7

Потом я её какое-то время не встречала. Да мне было и не до неё.

У нас снова всё было хорошо.

Мы летали на выходные в Венецию. Бродили по узким улочкам и мостам, целовались на площади Сан-Марко, и я чувствовала себя самой счастливой на свете. Пашка был внимателен, нежен и постоянно держал меня за руку, словно боялся отпустить. Фотографировал меня на фоне гондол и каналов, смеялся над моими глупыми шутками и говорил, что я — лучшее, что с ним случалось.

Я верила. Я хотела верить.

Его день рождения был всего через неделю. И я уже присмотрела редкое издание Бродского на «Авито», даже зарезервировала до зарплаты (немного не хватало), когда Феликс позвонил с неожиданным:

— Я знаю, чего хочет Каховский. И что ему точно понравится.

— Да я… — рассказала я про Бродского, не зная, как объяснить, что ещё на один подарок у меня денег не хватит, пришлось ведь купить ещё туфли и платье, а за раритет я уже внесла залог.