После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова Страница 8

— Дай ей меня, — тихо сказала она.

— Сейчас.

В трубке зашуршало, потом раздался обиженный детский голос:

— Мам?

И весь холод этого дня вдруг треснул.

— Я здесь, котенок.

— Ты долго.

— Я знаю. Прости меня.

— Ты на работе?

— На работе.

— Там плохая работа?

Алина невольно улыбнулась сквозь усталость.

— Почему плохая?

— Потому что ты говоришь грустным голосом.

Она прикрыла глаза.

Пятилетний ребенок всегда попадал в самое сердце быстрее любого взрослого.

— Уже не грустным, — мягко сказала Алина. — Ты поела?

— Да. И платье надела. Розовое.

— Я догадалась.

Света что-то сказала на заднем плане, Соня зашептала в сторону, потом снова вернулась в трубку:

— А вечером ты придешь быстро?

— Постараюсь.

— Не постарайся, а приди, — серьезно поправила дочь.

Алина тихо рассмеялась.

— Хорошо. Приду.

После звонка ей стало легче. Не сильно. Но достаточно, чтобы собрать лицо, поправить волосы и снова войти в рабочий ритм. Именно так Соня всегда и действовала на нее — будто маленькой теплой ладошкой выправляла то, что взрослый мир успевал в ней сломать.

Остаток дня потянулся тяжело и странно. Ирина Павловна действительно ввела ее в проект — быстро, сухо, с той деловой доброжелательностью, за которой скрывалась жесткая требовательность. Алина слушала, задавала вопросы, открывала документы, знакомилась с внутренней системой, получала доступы, делала заметки. Работать оказалось проще, чем думать.

Но даже когда Максим не появлялся рядом, она чувствовала его присутствие — в тишине, которой тут подчинялись, в редких фразах сотрудников: “Максим Андреевич уже видел”, “Максим Андреевич не согласует”, “Максим Андреевич просил сократить”. Он был не просто начальником. Он был настроением всего этажа.

Ближе к вечеру, когда глаза начали уставать от экрана, Алина позволила себе на секунду проверить телефон. От Светы пришло несколько фотографий: Соня в том самом розовом платье, с растрепанной косой и серьезным лицом раскладывала на ковре игрушечную посуду. На последнем снимке она смотрела прямо в камеру и хмурилась так сосредоточенно, что Алина невольно задержала палец на экране.

Папины глаза, сказал когда-то акушер, еще в роддоме, просто чтобы сделать комплимент красивому младенцу. Алина тогда устало улыбнулась и промолчала. Ей казалось, что все дети в первые дни похожи на маленьких сердитых старичков, и ни о каких глазах там вообще говорить невозможно.

Потом Соня росла, и сходство иногда проступало слишком резко. Не всегда. Не во всем. Но в отдельных поворотах головы, в упрямо сжатых губах, в том, как темнел взгляд, когда она чего-то добивалась, Алина вдруг видела то, от чего приходилось отводить глаза.

Поэтому она почти никому не показывала фотографии дочери. Не из суеверия. Из осторожности.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз — видеозвонок.

Света

.

Алина нахмурилась и встала из-за стола.

— Я на минуту, — бросила она девушке из соседнего ряда и вышла в коридор.

Связь была неустойчивой. Экран мигнул, показал потолок, чужой локоть, кусок кухни, потом — растрепанную макушку Сони.

— Мам! Мам, смотри! — завопила дочь раньше, чем Алина успела что-то сказать.

— Тише, я тебя вижу.

— Нет, не видишь! У меня зуб качается!

Соня ткнула лицо слишком близко к камере. Алина невольно улыбнулась и прижала телефон ближе.