Ставка на любовь - Ольга Дашкова Страница 8

Они вошли в кухню. Мама раскрасневшаяся, в расстегнутом пальто, от нее пахло вином и чужими духами. Мужчина за ней высокий, незнакомый, лет сорока, с видом человека которому здесь все интересно и ничего не касается.

— О, Дарин, ты не спишь еще, – сказала мама. Голос легкий, как будто сегодня был самый обычный день. – Это Игорь, мы с ним познакомились на… ну, неважно. Игорь, это моя дочка.

Игорь кивнул. Посмотрел на меня с той вежливой незаинтересованностью с которой смотрят на мебель.

— Маша спит? – спросила мама.

— Давно.

— Хорошо, – она уже открывала холодильник. – Игорь, садись, я сейчас что-нибудь найду.

Я взяла стакан, вышла из кухни, закрыла за собой дверь. Тихо. В коридоре темно, только полоска света под кухонной дверью. За ней смех, звук холодильника, голоса. Постояла секунду. Потом прошла в комнату, легла не раздеваясь, уставилась в потолок.

Маше было три года, когда я поняла, что мама не вытянет.

Нет, раньше. Маше было ноль, тогда сестренку принесли из роддома, и мама смотрела на нее с таким лицом, как будто не понимала, что теперь с этим делать. Я тогда думала – ничего, привыкнет, это просто усталость после родов, я читала про это.

Мне было десять. Я читала про послеродовую депрессию в интернете в десять лет потому что мама лежала и не вставала и надо было понять почему. Отец к тому времени сидел уже три года. Маша появилась через девять месяцев после их последнего свидания, мама ездила к нему, я оставалась с соседкой. Я тогда не понимала, зачем она ездит, зачем вообще, но это не мое дело было.

Потом поняла зачем.

Потом появилась Маша и я обрадовалась. Правда обрадовалась, думала, вот, нас теперь двое, мама не будет такая пустая, у нее будет для кого. Думала, Маша ее как-то склеит. Ребенок в десять лет думает такими категориями. Ребенок в десять лет вообще думает, что взрослых можно склеить.

Маша маму не склеила.

Маша просто добавилась ко всему остальному. К квитанциям, к усталости, к утрам которые надо было как-то начинать. И я поняла примерно через месяц, молча, без объявлений – что это теперь мое.

Не потому что кто-то сказал. Просто потому, что больше некому. Десять лет. Косички, портфель, контрольная по математике в пятницу.

И Маша.

* * *

За стеной на кухне засмеялась мама. Я повернулась на бок.

Злость была, но не острая уже. Острой она была года три назад, когда я еще позволяла ей быть острой. Теперь тупая, фоновая, как зуб который давно болит и ты уже просто живешь с этим.

Я злюсь на отца – за то что сделал и за то что сделал это именно так, громко, окончательно, на весь город. За то что я в семь лет стала дочкой того самого и никогда уже не перестану.

Я злюсь на маму – за Машу, за этого Игоря, за третью работу за год, за то что она смотрит на меня иногда с такой виной, что мне хочется сказать хватит, не смотри так, просто делай что-нибудь.

Я злюсь на этот город за то, что он помнит, за то что передает по наследству чужие грехи детям как родовое проклятие.

Я злюсь на себя, за то что никуда не уеду. Знаю это. Говорю себе потом и знаю что это неправда. Маша будет расти долго. Мама не изменится. Город не изменится.

Я буду здесь.

Это не смирение. Смирение это когда принял и успокоился. Это просто – факт, который я ношу каждый день, и он тяжелый, и я не успокоилась, и наверное не успокоюсь.