Няня для мажора - Кира Хо Страница 80

— Я знаю, — отрезает Демид.

Она кивает и открывает дверь.

Знаете, я думала увидеть что-то из разряда ужастиков: темные стены, люди с жуткими улыбками на все лицо и постоянное бормотание несвязного бреда. Но мне предстала другая картина — красивая худая женщина, что сидит на единственной на все помещение кровати; невысокая, с короткими каштановыми, как у Демида, волосами и с абсолютно безмятежным выражением лица.

— Привет, мам, — тихо говорит мой мажор и проходит к креслу, которое стоит у другой от койки стены. Усаживает туда меня, а сам подходит к матери и садится перед ней на корточки. — Это я, — гладит ее по рукам, но она даже не реагирует. — А это Стася. Помнишь, я рассказывал о ней?

Мама все еще не реагирует. Безэмоционально смотрит в пластиковое окно, заделанное решеткой с этой стороны.

— Здравствуйте, — выдавливаю я сквозь ком слез, который плотно встал в горле.

Неожиданно ее взгляд перемещается на меня, и женское лицо озаряет едва заметная улыбка.

— Ты красивая, как мой сын и говорил, — шепчет, будто тысячу лет не разговаривала, а затем вновь отворачивается в окно.

Меня прошиб озноб. Заламываю пальцы, чтобы не показать, как переживаю, но при этом молчу. Слушаю, как Демид рассказывает ей истории с тренировок и универа, как говорит, насколько любит ее. Но я замечаю, что он ни слова не говорит об отце, однако не встреваю.

Мы сидим там около часа, и все это время Демид находится возле ее ног, а я молчу.

Когда время подходит к концу, женщина в строгом костюме заглядывает в палату.

— Время вышло, Демид Андреевич.

Он вздыхает, целует мать в руку и поднимается с пола. Смотрит на меня, молча спрашивая, готова ли я. Киваю, хоть внутри все дрожит. Подхожу к Елене Олеговне и тихо говорю:

— До свидания.

Она снова смотрит на меня и опять улыбается. Эта улыбка проникает в самое сердце, вызывая непонятное чувство тоски и жалости.

Выходим из палаты. Демид молча кивает женщине и берет меня за руку. Мы проходим тем же путем, что и пришли, погруженные каждый в свои мысли. Когда мы выходим из «Гавани», я чувствую, как тяжелый груз спадает с моих плеч. Свежий воздух обжигает легкие, и я жадно вдыхаю его, пытаясь прогнать запах лекарств и безысходности, который пропитал меня насквозь. Молча садимся в машину. Смотрю на Романова, его лицо как каменная маска, но в глазах плещется боль. Хочется обнять его, прижать к себе и сказать, что все будет хорошо, но слова застревают в горле. Вместо этого просто кладу свою руку на его и крепко сжимаю. Он в ответ сжимает мою руку.

Стоим там, на парковке, еще какое-то время молча, прежде чем Демид разрывает молчание.

— Она тут с того момента, как они развелись с отцом, — откидывает голову на спинку сиденья, от чего его волосы опаляет солнце, и они отливают бронзой. — Их развод настолько выбил ее из колеи, что она хотела наложить на себя руки, но я застал ее в этот момент. Мне было шесть. Я не помню всех подробностей, это все со слов папы. Только знаю, что большую часть моей жизни она тут. Одна. В то время как отец живет в свое удовольствие.

— Вы поэтому так плохо общаетесь? — спрашиваю осторожно, будто боясь спугнуть.

Демид поворачивает свою голову на меня, и я вижу его стеклянные глаза.

— Наверно, — пожимает плечами. — Это разносит меня в щепки, — тихо добавляет, сжимая мою руку, которую все еще держит.