Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль Страница 80

Я изучаю его. Он достаточно молод. Лет тридцать пять — тридцать восемь, на вид. И красив, по-мужски.

Он приносит мне блузу и брюки. Когда одежда на мне, я беру свою сумочку. И ощущаю какую-то смесь сожалению, слабости, радости, грусти…

Он берёт мою руку в свою и подносит к губам:

— Ты прекрасна, даже не сомневайся в этом никогда.

Чуть покачнувшись на носочках, я опускаюсь на пятки. Моя обувь осталась снаружи, у двери сей комнаты. Комнаты, где я только что кончила. Бурно, безумно, убийственно! Комнаты, где только что родилась…

Покидаю салон я с какой-то блаженной улыбкой. И лёгкость такая, что хочется взять и взлететь. Девчонок я нахожу через дорогу, в кафе. Они мне истошно машут! Так что не увидеть их невозможно.

— Ну, что? — хором требуют Маша с Ларисой.

У них на столе недоеденный «Цезарь», второе, лаваш и вино.

Я понимаю, что плачу, когда Машка бросает:

— О, господи! Марин! Он что… он тебя… изнасиловал?

Лариска, услышав такое, бледнеет:

— Я сейчас же пойду и устрою им там!

Я хватаю подругу за руку, мотнув головой.

— Девочки, — шепчу, так как голоса нет, — Девочки…

— Что? — пригибаются обе.

А я, отпустив себя, плача сквозь слёзы, шепчу им обеим:

— Спасибо за всё.

Глава 23. Борис

Я не оставил попыток вернуться в семью. По крайней мере, держу руку на пульсе. Ведь это — и мой дом! И я хочу появляться здесь на правах постояльца.

На сей раз не только я изъявляю желание. Уже на пороге, войдя, замечаю обувку. Сыно вья. Невесткина. Внучкина. Оставляю свою рядом с ними. Выдыхаю и думаю, как бы себя повести. Появиться с улыбкой? Или подавленным? Не хочу, чтоб жалели! Потому выбираю нейтральный вариант.

Сын стоит на балконе. Сквозь шторы я вижу его одинокую спину. Раньше вместе курили. Хоть мать, точнее, Маринка, никогда не одобряла подобных привычек! Сейчас она вместе с Татьяной сидит на диване и обсуждает сериал. Или что у них там на повестке?

Катюша, увидев меня, бросает Маркизу. Та, с облегчением выдохнув, ныряет в диванную щель.

— Дедуська пьисёл! Дедуська! — бежит ко мне наше чудо.

Ручонки такие махонькие, но цепкие. Пальчиками цепляется за ворот моего свитера и повисает на мне. Я, подхватив её снизу, качаю на руках. Уже и не выдержать, всё тяжелее и тяжелее становится! Но я изо всех сил стараюсь, чтобы ей было весело и смешно. А она смеётся и тычется носом в меня, как жучок…

Жена и невестка уже замолчали и смотрят с укором. Когда перевожу взгляд на них, то они продолжают смотреть осуждающе. «Чего, мол, явился?», — повествует их взгляд. А я не могу удержать едкий хмык. Мол: «Того! Это — мой дом. А вот это», — киваю на Катю, — «Моя внучка родная. И она любит деда. Смотрите, как она любит меня?».

Катюша щипает меня за брови:

— Дедуська, а где ты быв?

Я улыбаюсь со вздохом:

— Гулял, моя радость!

— Ага, — отзывается бабка, — Как мартовский кот. Не иначе!

Татьяна смеётся в кулак. Ну, давай! Выставляй дураком перед детьми. Даже злость берёт.

— Но сейчас зе не майт? — уточняет Катюша.

Она знает, так как каждый год 8 марта мы с Димкой дарим цветы нашим женщинам. Катеньке в том числе. Самой младшей, но самый красивый букет!

— Сейчас апрель, малыш, — говорю, — День дурака вот недавно был, — а сам кошусь на Марину.

Она усмехается, но не отводит глаза.

— А почему дуяка? — уточняет Катюша, продолжая сидеть у меня на руках.