Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова Страница 81

— Извозчиков поймать надо, — Голубев одевается тоже. — Баулы ваши перевезти…

Зина хохочет.

— ВикторСтепанович, да наши с Анькой узелки мы и сами унесем.

…Какой долгий и яркий сон.

***

И он все длится, и длится — сначала холщовая сумка, с которой Анна вернулась с каторги, бьет ее по бедру, когда они с Зиной спешат по темным улицам, — от убогой окраины по шумному проспекту к респектабельному и спокойному Свечному переулку.

— Сюда, — Зина, покрутив головой, указывает на старинный двухэтажный дом с мезонином, еще раз сверяется с бумажкой, на которой Голубев написал адрес, толкает скрипучую калитку. Они пересекают уютный двор, где подмерзают крупные цветы забытых георгинов, в тени липы няня укачивает младенца, а на балконе второго этажа сохнут кружевные женские панталоны.

На массивной дубовой двери подъезда, испещренной годами и жильцами, прибито четыре таблички. Нужная им начищена так старательно, что отражает желтый свет фонарей: «Голубев В.С. Кв. 2».

Зина тянет за латунный рычажок звонка, и внутри дома слышится мягкая трель.

Вот это хорошее время, чтобы проснуться, — почти молится про себя Анна. До того, как ты успеешь поверить, что казенное общежитие осталось позади.

Дверь открывается, и Голубев в растянутой вязаной кофте, покрытой катышками, отступает назад, приглашая их войти. Зина ощутимо толкает Анну в спину, заставляя сделать шаг вперед.

— Уха из карасей, — объявляет он, явно смущенный, — как раз успел поставить, пока вас ждал. А то мне поперек горла уже встали ужины в харчевне… все не то, что домашнее.

— На одного-то себя и готовить скучно, — подхватывает Зина. — Аня, да что ты как сонная муха!

А она просто дышит, впуская в себя запах теплого хлеба, скипидара, которым обыкновенно натирают полы, дерева и мыла.

— Сюда, — Голубев направляется к распахнутой двери в квартиру, а в общем коридоре — обои в цветочек, и старое зеркало в массивной раме, и висят на стене детские санки, и половицы свеже покрашены.

Зина тащит Анну за собой за руку, и две пары новых, еще с ценником, женских войлочных тапочек за порогом, наверняка купленных по дороге, в случайной лавке, — рушат последние крохи самообладания. Она припадает плечом к могучему плечу подруги, и слезы — горячие, соленые, обильные, — льются неудержимым потоком. Анна не плакала так горько, так отчаянно даже в доме предварительного заключения на Шпалерной, тогда она быласлишком напугана. А уж на этапе и вовсе омертвела душой.

— Да что же это… — теряется Голубев.

Зина обнимает крепко, надежно.

— Это хорошо, хорошо, — уверенно говорит она, — это на счастье.

***

Комната Васьки выглядит так, будто ее хозяин вот-вот вернется. Анна видит не то, как им хорошо здесь будет с Зиной, — просторно, уютно. Она видит отца, который каждый день протирает пыль, не убирает забытую книгу из кресла, не прячет брошенную рубашку. Он ждет и тоскует — и от этого невыносимо больно, потому что невозможно не думать о другом отце, отрекшемся от своей дочери.

— Вот, Анна Владимировна, полюбуйтесь, — Голубев пытается вести себя обыкновенно, будто и не было никаких рыданий у порога. — Паровое отопление, трубы мы еще с Васькой по всем комнатам тянули. Котел на кухне, да часто капризничает, зараза. Я совсем забросил его обслуживание, вы уж сами за ним присмотрите…