Унесенные морем - Бет О'Лири Страница 81

— Я знала, что ты спросишь, – отзываюсь я, приподнимаясь на локтях, чтобы взглянуть на него. – Ты так же себя ведешь, когда тебе не нужно экономить последние зернышки риса?

— Как? Планирую следующий прием пищи? Ага. Видела бы ты мои блокноты с рецептами в первые дни моей работы «У Давида».

Волосы у него высохли и теперь более мягкие и пушистые, чем обычно. На нем потертые, заляпанные бархатные брюки и моя рубашка в тонкую полоску, одну полу которой он заткнул за пояс, чтобы не бросалось в глаза, как плохо она на нем сидит. Как прелестно, что он все еще думает о стиле.

— Надеюсь, когда-нибудь я их увижу.

Смотрю в окно, на небо, пока Зик наводит порядок рядом с кроватью. Дождь утих, превратившись в легкую морось, вроде той, что проникает наружу в обход шторки для душа.

— А забавно, что и ты, и твой отец записывали свои мысли. Ты – в своих блокнотах с рецептами, он – в судовых журналах.

Зик упорно смотрит в сторону.

— Наверное. Никогда не думал об этом в таком ключе.

Наблюдаю за тем, как он шуршит вокруг кровати, пригнув голову. То, что он до сих пор не отважился открыть хоть один из судовых журналов, так много говорит о его отношениях с отцом. Мне кажется, ему страшнее достоверно узнать мнение отца на свой счет, чем правду об их родстве. Так и подмывает сказать: «А знаешь, это не так уж и страшно, когда твой отец отворачивается от тебя», – но это было бы ложью. Уход отца – то, как это произошло, – серьезно повлиял на меня как на личность, и не самым лучшим образом.

— Итак, что бы ты могла сейчас съесть? – спрашивает Зик, бросая покрывала в угол.

Мне сразу же хочется аккуратно их сложить.

— Может, печеньку? Сколько их осталось? – интересуюсь я.

— Да полно.

И я знаю, что он бы отдал мне их все. От этого мне хочется плакать – от такой доброты, от всей его доброты.

«Надо бы встать и самой сходить за едой», – говорит мой мозг, но я слишком устала для этой старой песенки, и сейчас я с большей легкостью могу сказать: «А почему бы не позволить кому-то другому немного поработать?»

Зик идет на кухню за печеньем для меня, потом достает из левого посудного шкафа пакет из супермаркета с плесневым хлебом.

— Пойду посмотрю, здесь ли Юджин. Ведро рядом с кроватью на случай, если план с печеньем окажется неудачным.

— Не стоит давать этот хлеб птице, – замечаю я без энтузиазма, взвешивая печенье на ладони, разглядывая его. Мысль о том, чтобы есть плесневый хлеб, снова вызывает у меня тошноту, но запасы и правда на исходе. – Нам негде взять еду, Зик.

— Я пытаюсь смастерить удочку, – говорит он, но вид у него несчастный. – Ладно. Никакого хлеба для Юджина.

Он кладет на место пакет и принимается проверять, надежно ли защищены шкафчики от шторма. Тошнота перекатывается на дне моего пустого желудка, как какой-то незакрепленный предмет на палубе.

— Он теперь сам может поймать себе рыбу, – напоминаю я. – Он уже поправился.

— Точно, ага, ты права, – соглашается Зик, не глядя на меня.

— А нам, вообще-то, может грозить настоящий голод. Это не шутки.

— Конечно.

Тот же самый голос, который приказывал мне отдыхать, внушает: «Ты любишь эту птицу».

— Только не давай ему сразу много хлеба, ладно? – прошу я. – Попридержи чуток.

Улыбка, которой одаривает меня Зик, могла бы растопить плитку шоколада.