Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 84

— А скажи, сынок, слух у нас прошел, будто на той сторони Днепра пид Черкассами село большое нимци спалили и усих селян постриляли. Це правда?

— Правда, мама. Будищем называлось.

— Ох, Боже ж мий. Усих постриляты…

— И за что же их сердешных постриляли и хаты попалили?

— Генерала немецкого убили. Ах, не будем об этом.

Николай подошел к окну. Долго смотрел на темные слепые окна соседок, играл желваками. Резко отвернулся. Хотелось грубо выматериться, но сдержался при матери. И чем больше болело у него по Марине сердце, чем сильнее ныла никак незаживающая рана тем сильнее разгоралось в нем озлобление, ненависть и жажда мести.

Над головой гулко, раскатисто прогрохотало, Ганна вздрогнула всем телом и побледнела.

— Шо це таке? Знову нимци?

Николай Захохотал.

— Испугалась, матуся. Нет, это не немцы. Это гром. Гроза надвигается. Страшная гроза.

— Хай Бог милуе, у новоричну ничь и гроза.

— Такая в этом году зима. Гнилая. А помнишь новогоднюю ночь сорок второго, два года назад? Метель мела, кружилась с хохотом и свистом. с ног сбивала. Я чуть не погиб в ту ночь. Еле-еде добрался едва живой до Зеленого Гая, спасибо добрым людям пустили обогреться и переночевать. Помнишь тот хуторок о три хаты?

— Памятаю. Усэ памятаю. Я усю ниченьку провила як волчица. Як сквозь зем ю провалился. Навицо ж ты так, сынок. зник и даже матери не сказал.

— Затмение какое-то нашло на меня. Как увидел, что Марина в машину садится в свадебном платье ехать венчаться с тем Фрицем, так оборвалось во мне что-то, выбежал вон со двора и пошел, побежал, не оглядываясь в завирюху и мглу. Опомнился аж за кирпичным заводом, так мне было горько, так больно, что и не выразить словами.

— А теперь уже и байдуже?

— Нет, и теперь сердце кровью обливается, саднит, болит.

— Плюнь, синок, хиба мало других дивчин. Вона вже не дивчина, чоловика мае.

— Нет у нее мужа. Убил я его.

— Да ты що?

— Да, убил. Четырнадцатого декабря, две недели тому назад, при взятии Черкасс. Сначала не знал, кто такой, а потом вгляделся и узнал, он, Маринин Фриц, гауптман, батальоном командовал. И документы его все у меня. Порадую завтра Марину. За тем и ехал.

— Ой, сынку мий сынку! Ладно ли это? Вин же тебе з лагеря спас, вид смерти ослобонил…

Все ладно, мама…

Черное небо вспорола вертикальная молния и раздался такой силы грозовой разряд, что зазвенели, заныли стекла в окнах и дрогнула земля. Ганна юркнула от страха под стол.

— Вот так и я завтра оглушу Марину, как этот гром, – сказал Николай. – С новым годом, ясочка!

Глава

V

Всю долгую новогоднюю ночь Марина не смыкала ресниц. Она лежала с открытыми глазами, всматриваясь в пустоту комнаты, где даже смутными пятнами не проступали контуры окон, такой беспросветно-черной как разлитый деготь была эта бесконечная грозовая ночь, и прислушивалась к глухому перекатывающемуся рокоту над головой. Гроза с третьего захода обессилела и не грохотала, не сотрясала небо и степь оглушительными раскатами грома, а глухо, беспомощно урчала. Изредка черное небо за окном вспарывали короткие молнии, комната на мгновение озарялась фосфорическим фиолетовым светом, вырывая из мрака старинные стенные часы в простенке, Марина успевала рассмотреть, что стрелки застыли на цифре три.

"Четверть четвертого, – удивлялась Марина, – уже скоро утро, а я и не вздремнула".