Жестокие чувства - Агата Лав Страница 87

Вскоре он стоит прямо передо мной, с тем самым выражением лица, которое я помню. Никакой суеты, никакой нервозности. Вместо этого проницательный взгляд и спокойная уверенность. Все в нем кажется каким-то чуждым и одновременно знакомым, слишком знакомым, чтобы не вызвать у меня легкий прилив ностальгии.

— Привет, Алина, – произносит он ровным голосом.

Я киваю.

А через мгновение усмехаюсь тому, как быстро все изменилось. Только что я болтала с помощницей об ипотеке, а теперь вижу человека, который не имеет ничего общего с обычной жизнью. Он олицетворяет весь тот мир, в который я когда-то погрузилась с головой и который теперь кажется совершенно чужим.

Я оставляю дверь открытой и поворачиваюсь, чтобы пройти к своему столу. Я сажусь в кресло, откидывая ежедневник в сторону. Герман заходит в кабинет следом и, не произнося ни слова, садится напротив меня, занимая место, которое всегда предназначалось для клиентов.

На нем черная рубашка, идеально сидящая по фигуре, которая подчеркивает его широкие плечи, и брюки темного цвета. Он выглядит так, как я его помню из хороших времен: уверенным и респектабельным. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд скользит по мне, проникает внутрь. Но мне нечего скрывать, так что я спокойно выдерживаю его внимание.

— Я знала, что ты рано или поздно приедешь.

— Да, я не надеялся сделать сюрприз.

Он проводит широкой ладонью по своему бедру. И мне тоже хочется сделать какой-нибудь бессмысленный жест, чтобы скинуть возникшее напряжение.

— Как твои раны?

Герман слегка кривится, словно я задала вопрос, который он меньше всего хотел услышать. Сильные мужчины не любят, когда им напоминают о моментах их слабости. Это закон. А у Германа были не просто моменты, а целая черная полоса. Я много думала об этом и призналась себе, что сыграла свою роль в его падении. Он в запале сказал мне, что «подыхал и не понимал, в чем причина». Ведь я вырвала кусок его сердца. В таком состоянии у него не было шанса нормально жить и вести бизнес.

— Заштопали, – отвечает Третьяков наконец, без тени волнения в голосе. – Прошло уже достаточно времени. Все зажило.

Его лицо остается спокойным, а взгляд почти непроницаемым. Он слегка пожимает плечами, словно удивляется тому, что я об этом вообще спрашиваю.

Я и правда видела, как ему оказывают помощь. На том корабле Лебедев все-таки отдал приказ и позволил подойти к нам врачу. Я ловила каждое его слово и то ли помогала, то ли откровенно мешалась под ногами. Но я не могла заставить себя отпустить ладонь Германа. Весь мир вдруг замкнулся на его фигуре. Помню, что откуда-то появились охранники, они погрузили Германа на носилки, которые нашлись на корабле, и перенесли в машину.

Потом появились профессиональная аптечка, обезболивающее, капельница… Германа отвезли в частную клинику, в которой я ходила по коридору туда-сюда. Я ждала новостей от врачей, переживая каждой клеточкой организма, и немного выдохнула, когда рядом появился Барковский. Ему в кои-то веки повезло, и на нем не оказалось ни царапины. Он крепко обнял меня и не выпускал из рук, пока я не разрыдалась. Это чертовски помогло, я выпустила эмоции и смогла впервые за все время опуститься в кресло. Хоть чуточку успокоиться. Мы прождали вместе еще больше часа, а потом появился врач и отчитался, что все прошло удачно, что жизни Германа ничего не угрожает.