Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд Страница 88

— Вы… вы уверены? – Мой голос дрожит и срывается, как у маленькой девочки.

— Абсолютно! Она говорит еще медленно, некоторые слова по слогам, но в целом речь почти полностью вернулась. Это настоящий прорыв! Такое случается редко, но бывает – функции восстанавливаются внезапно, как будто что-то щелкает в мозгу.

Я не могу сдержать рыданий, которые рвутся из груди. Все остальные проблемы и заботы мгновенно меркнут, становясь ничтожными и мелкими. Мама может говорить! После бесконечного месяца мучительного молчания, после всех этих отчаянных попыток произнести хоть слово она снова может говорить!

— Спасибо, Ирина, – выдавливаю я сквозь слезы, захлебываясь от переполняющих меня эмоций. – Я.… я приеду сразу после работы. Спасибо вам огромное!

Оставшиеся часы тянутся невыносимо медленно. Не могу сосредоточиться ни на чем, постоянно смотрю на часы. Наконец мой рабочий день заканчивается, и я буквально вылетаю из спортклуба, даже забыв попрощаться с коллегами.

В реабилитационном центре меня встречает улыбающаяся Ирина.

— Людмила Михайловна вас ждет, – с теплотой в голосе произносит она. – Идите, она в общей комнате.

Я почти бегу по коридору. Сердце колотится, как у марафонца на финише. И вот вижу ее – мама сидит в кресле у окна, опираясь на ходунки. Когда замечает меня, ее лицо озаряется такой светлой, такой живой улыбкой. Я не видела эту улыбку так давно, что уже почти забыла, как она выглядит.

— А-неч-ка, – произносит она по слогам. – Моя ма-лень-кая.

Я бросаюсь к ней и обнимаю, стараясь не делать резких движений, чтобы не причинить боль. Слезы непроизвольно текут по моим щекам.

— Мамочка, – шепчу я, задыхаясь от счастья. – Ты говоришь. Ты действительно говоришь.

— Да, – она кивает, и ее голос, хоть и медленный, звучит для меня прекраснее любой музыки. – Я мо-гу го-во-рить.

— Я так счастлива, мамуль. Теперь все будет хорошо, – говорю, гладя ее по руке. – Речь уже вернулась, остальное не за горами. Мы справимся, моя родная.

Достаю телефон, чтобы вызвать такси, но мама останавливает меня, положив свою руку на мою, и в ее глазах появляется какое-то новое выражение – решительное и тревожное одновременно.

— Нет, – говорит она, медленно, но удивительно четко. – Да-вай прой-демся. Нам на-до по-го-ворить.

— Но ты уверена? Не устанешь?

— Уве-ре-на, – твердо кивает она. – Дома Ки-рилл. А нам… нам на-до по-го-ворить нае-дине.

Что-то в ее тоне заставляет меня насторожиться, но я киваю, помогая ей надеть легкую курточку.

— Хорошо, мам. Как скажешь. Только не торопись…

Выходим на улицу. Сегодня удивительный, прекрасный день – тепло, но не жарко, солнце мягко струится сквозь изумрудную листву деревьев, окрашивая все вокруг в золотистые тона. Мама медленно идет, опираясь на ходунки. Иду рядом, готовая в любой момент подхватить ее.

— Там, – она кивает на свободную лавку во дворе реабилитационного центра, прикрытую раскидистыми ветвями старого тополя. – Ся-дем.

Мы доходим до лавочки, и я помогаю маме сесть. Она тяжело вздыхает, а потом вдруг обнимает меня, прижимая к себе так крепко, как только может.

— Спа-сибо, – говорит она, и ее голос дрожит. – Спа-сибо за все, что ты де-ла-ешь для меня, до-чень-ка.

— Мамочка, не надо. – Я глажу ее по спине. – Это же естественно. Ты моя мама, а я твоя дочь. Я люблю тебя больше всего на свете.