Сентябрь - Мехмет Рауф Страница 89

Теперь Суад чувствовала к этой жизни лишь ненависть и гнев. И эта ненависть, подпитываемая бездействием, делала Суад жестокой и озлобленной. Как же она заблуждалась! Она понимала теперь, сколь глупо было не только считать свою жизнь прекрасной и счастливой, но и верить, что так будет продолжаться всегда, что нет никаких причин для изменений. Теперь она понимала, что однажды, лишь потому, что сердце устало, а душа пресытилась, все меняется, и человек вынужден признать, что живет среди чужих людей не своей, чужой жизнью.

Суад никогда об этом не думала, не допускала такой возможности. Она полагала, что душа всегда будет пребывать в одном состоянии, а сердце будет биться так же до самого смертного часа, – и вот теперь увидела, что и она уже в том возрасте, когда все видится и понимается в истинном свете. Суад считала, что беспричинная тоска, которой она не могла найти объяснения, возникала оттого, что привычная жизнь более не питала ее душу, и что теперь, когда душа обрела наконец драгоценную пищу, она вынуждена отвергнуть и отринуть это новое счастье, опутанная узами той жизни, что была устроена и принята ею бездумно, – и эта мысль причиняла ей боль.

Ах, если бы можно было начать жизнь заново…

— До чего же ты рассеянна, Суад? Оглянись вокруг!..

При этих словах мужа Суад вздрогнула, словно очнувшись.

— Столько желаний, столько просьб – и теперь молчание и нахмуренный вид, – продолжал Сюрейя.

Воздух, еще недавно столь горячий и яркий, теперь, словно подернутый незримой дымкой, превратился в тихую тень. Жара сменилась легкой прохладой, едва ощутимым теплым ветерком. Свет струился лишь отблесками, и синие глаза моря, меркнувшие по мере приближения к бухте Бейкоз, казалось, туманились от резкого весеннего аромата, струившегося из морской груди.

Луг они застали в полном запустении. Под полусонным небом тени деревьев казались бледными и убогими. Лишь благодаря недавним дождям и вчерашнему солнцу сохранилась еще сочная, яркая зелень. Пока они говорили о красоте луга, Суад, глядя на дороги, усыпанные желтыми листьями, размокшими от дождей и превратившимися в грязь, глядя на эти сгнившие листья, ответила:

— Да так!

Неджиб, не глядя по сторонам, сказал:

— Воздух будто становится все бледнее.

И тростью он указал на медленно наползающие с другой стороны груды туч.

— Ну и что? – возразил Сюрейя. – Вспомни ту недавнюю погоду… Что это был за дождь, что за ветер? Но вчера и позавчера было так ясно, прямо как летним днем…

— Это и называют осенью! – промолвил Неджиб. – После стольких красот и тепла чего же ждать от сентября? Ведь известно, сентябрь – месяц грусти и печали.

При этих словах Суад подумала, что пора ее жизни, пора ее бытия, ее женственности – это тоже своего рода сентябрь. Сентябрь! Месяц, за каждый прекрасный день которого нужно быть благодарным. Сентябрь – месяц сожаления и тоски, ибо в него врываются первые горькие порывы зимы, и человек, понимая, что прекрасные дни и лето миновали, печалится и тоскует…

Разве не такова была и ее собственная жизнь? После красоты последних дней не оказалась ли она вновь во власти невозможности, тоски и тревоги? Подобно тому, как лето, само того не замечая, упускает свое счастье и печалится при первом зимнем порыве, – разве и она сама, Суад, только что не осознала этого и не воспылала тоской по прежним дням? Разве желание начать жизнь заново не подобно нынешней жажде возвращения лета? Теперь она хорошо понимала, что за тревоги и муки терзали ее целый год, и говорила: «Вот и мой сентябрь!»