Жена Альфы - Клара Моррис Страница 9

— Заживёт, — отмахнулся он, вытирая лицо грязным полотенцем. — Не в первый раз.

— Я не про тебя. Про твой пол. Ты залил его как бойцовый петух после цирка.

Он замер. Медленно опустил полотенце и повернулся ко мне. В его взгляде не было злости. Было чистое, неподдельное удивление, а в уголках глаз заплясали искорки того самого, едва уловимого ранее смеха.

— Что? — переспросил он, явно переваривая услышанное.

— Пол. Грязь, вода, кровь. Здесь, — я показала пальцем на бетонный пол под ним, где уже образовалась тёмная лужица. — У тебя тряпки есть? Или ты планируешь тут жить в условиях окопной романтики?

Он молча смотрел на меня секунды три. Потом коротко, хрипло рассмеялся.

— Окопная романтика. Нравится. А тряпки, — он махнул рукой в сторону верстака, — где-то там. Если найдешь — можешь вытереть. Раз уж так переживаешь за мой интерьер.

Это был вызов. И принятие вызова. Я потянулась к груде тряпок, нашла относительно чистую, намочила её под краном и, не глядя на него, принялась оттирать пол. Действия были механическими, знакомыми. Сколько раз я вытирала лужи в резиденции? От пролитоговина, от грязи, которую заносили его гости… Только там это был долг. А здесь — язвительная необходимость.

— Руки-то у тебя рабочие, — заметил он, наблюдая за мной. Прислонился к верстаку, скрестив руки на груди. Раны, казалось, его не беспокоили. — И язык подвешен. А говоришь — заблудившаяся.

— Заблудиться можно по-разному, — не поднимая головы, проворчала я. — Одни в лесу, другие — в жизни. Я, кажется, умудрилась и то, и другое.

— Философски, — проворчал он в ответ. — Ладно, хватит тут пол мыть. Иди сюда.

Он достал из-под верстака старенькую, потертую аптечку. Вывалил содержимое на стол: бинты, зелёнка, пластырь, пару ампул.

— Поможешь? Сам не разгляжу.

Это не была просьба. Это было испытание. Сможет ли «заблудившаяся философка» не упасть в обморок при виде крови. Я подошла. Взяла ватный диск, смочила его перекисью.

— Сиди, — скомандовала я, и он, к моему удивлению, послушно опустился на табурет.

Впервые я стояла над ним, а не наоборот. Впервые видела его так близко без барьера страха или ненависти. Молодое лицо. Шрам над бровью, которого не было в будущем. Напряжённая линия скул. И эти глаза — пристальные, изучающие, пока я обрабатывала ссадину на его щеке.

— Кто тебя научил не брезговать? — спросил он тихо. Его дыхание касалось моих пальцев.

— Жизнь, — коротко ответила я, чувствуя, как под его взглядом по спине бегут мурашки. — Она вообще хороший учитель, если выживешь после её уроков.

— С тобой интересно разговаривать, — констатировал он. — Ты говоришь загадками, как старый оракул. А выглядишь… хрупкой.

Я надавила на рану чуть сильнее, чем нужно. Он даже не дрогнул, только усмехнулся уголком рта.

— Не любишь, когда тебя называют хрупкой?

— Не люблю, когда констатируют очевидное, — огрызнулась я, откладывая перекись и беря в руки бинт. — Это так же бесполезно, как говорить воде, что она мокрая.

Он засмеялся по-настоящему. Глухо, от всей груди. Звук был настолько незнакомым и живым, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Ладно, ладно, оракул. Не буду. Держи.

Он помог мне зафиксировать бинт, его пальцы на секунду коснулись моих. Горячие, шершавые, с въевшейся грязью и маслом. Руки человека, который что-то строит, а не только приказывает.