Поэма о Шанъян. Том 1–2 - Мэй Юйчжэ Страница 93

Двух наложниц вывели – а ведь они даже не переступили порог. Я слышала, как Юй-эр и Цинлю плакали. Постепенно их вопли удалялись, голоса их становились все тише.

Я подошла к выходу, молча остановилась, затем развернулась и хотела было пойти во внутренние покои, как вдруг сквозняк колыхнул мои одежды. Я повернулась и взглянула во двор. Лето стремительно вступало в свои права. Порывы ветра гоняли в воздухе лепестки весенних цветов. Сорванные лепестки были так же несчастны, как судьба краснощекой красавицы.

Она вынуждена была жить не свою жизнь, идти не своей дорогой, встречаться не с теми людьми – не с теми, с кем ей хотелось бы.

Безусловно, существуют и те, кто может с радостью принять свою судьбу и прожить долгую счастливую жизнь. Жаль только, что сердце человека обычно выше облаков, а жизнь тоньше листа бумаги [112]. Но были и те, кто вынужден всю свою жизнь пробираться через тернии, стараясь выбраться на новый путь или вернуться назад, к прежней жизни, полной невзгод.

Я медленно пошла вперед во двор, и все, кому я попадалась на глаза, тут же склоняли головы. Позади ступали несколько служанок – они боялись даже вздохнуть. Увидев, с какой легкостью я прогнала из резиденции двух некогда влиятельных женщин, они лишний раз боялись подойти ко мне.

Поначалу, стоило мне только попросить что-то, как все охотно отзывались и спины гнули, но теперь, глядя на меня, все испытывали благоговейный трепет, страшились моего каменного сердца и тирании…

Я никогда не была добрым человеком, с рождения в моих жилах текла ледяная кровь самого крупного и влиятельного дома Поднебесной. Отныне никто не посмеет пренебрегать моим достоинством или не подчиниться моим желаниям. Сяо Ци не увидит, как его жена и наложницы соперничают за его благосклонность. Моя фамилия и кровь, текущая в моих жилах, не позволяли мне так опозориться. Как женщина из рода Ван, я не могла принять мужчину, которого со мной разделял кто-то еще. И теперь я хотела узнать, как Юйчжан-ван, главнокомандующий и великий полководец, мой муж, ответит на мои решительные действия.

Под столом валялись клочки скомканной бумаги – ни на одном листочке не выведено и штриха. С другой стороны были изображены пейзажи древних лет: павильоны на воде, террасы, беседки, лазурная густая листва банана-бацзяо [113] и цветущее вишневое дерево. Застыв, я глядела на беспорядочные кляксы, но мысли в голове никак не могли найти покой.

Пятый лунный месяц, время наслаждаться вишней…

В тени вишни, вкушая плоды,

Ярко-красные, розовые едва,

Юноша предпочитает ягоды незрелые,

Чтобы всегда видеть улыбку сестрички Бо.

Эти строки напевали столичные девушки и юноши. Тогда и у меня был юноша, который делился со мной вишней.

Я витала в облаках. Запястье дрогнуло, и тяжелая капля туши скатилась с кончика кисти и растеклась по бумаге.

— Опять…

Я выпрямилась, отложила кисть и тихо вздохнула.

Книги способны утешить сердце, написание картин – успокоить дух. Но спокойнее не становилось, то, что вышло из-под кисти, отныне безвозвратно испорчено чернотой туши. Я проводила за закрытыми дверями целые дни, отдавая всю себя каллиграфии и живописи. Окружающие меня люди думали, что я была довольна жизнью и что я, наконец, успокоилась.

Но только одной мне было известно, что я на самом деле чувствовала – радость или гнев.